“Вы не знаете меня такой, какова я на самом деле”, — писала сестра Тереза от Младенца Иисуса за несколько месяцев до смерти своему духовному брату аббату Белльеру. Этот дружеский упрек можно было бы обратить ко многим из наших современников. Паломники и туристы, побывавшие в Лизье, или просто читатели “Истории одной души” думают, что знают “маленькую святую”: ведь она так проста! Но это только кажется.

Но кроме этих двух тетрадей, после смерти Терезы Мартен остались письма, стихи, пьесы для рекреаций, молитвы и разные записи. Все эти материалы дополняют и обогащают “историю ее души”. В них она раскрывается также полно, как и в своих воспоминаниях. Для того, чтобы сегодня написать “историю ее жизни” в собственном значении слова, требуется прежде всего расположить в хронологическом порядке все ее наследие в первозданном виде таким образом, чтобы одно проясняло другое, и сопоставить это с многочисленными свидетельствами ее современников: перепиской, последними беседами, личными записями, показаниями для процессов, не забывая при этом архивы Кармеля, архивы той эпохи и т. д.

Для того, чтобы все написанное Терезой было опубликовано, потребовалось добрых 85 лет. Начало этой огромной работе было положено в 1956 году кармелитом отцом Франсуа де Сен-Мари. Подлинные тетради Терезы, “Автобиографические рукописи”, были сфотографированы и напечатаны в виде фотоиздания. С 1971 года публикуются ее письма, стихи, последние беседы и материалы двух процессов канонизации.

Появление в печати этих многочисленных материалов привело к необходимости написания новой биографии, ориентированной на массового читателя, которому еще не известна Тереза Мартен “такой, какова она была на самом деле”. Не многих святых настолько мало понимали при жизни, как ее. После смерти это непонимание лишь увеличилось, потому что она стала жертвой, с одной стороны, чрезмерно сентиментального почитания, сильно исказившего ее образ, а с другой стороны — литературного языка конца XIX века, неизбежного атрибута религиозности той эпохи. Все это явилось серьезным препятствием.

Предлагаемая “История одной жизни” опирается только на подлинные материалы, в ней нет ничего придуманного. Автор стремился сохранить верность Терезе, говорившей на своем смертном одре: “Я люблю только простоту и страшно боюсь обмана”.

Она возражала против современных ей жизнеописаний святых: “Не стоит рассказывать нечто неправдоподобное или же то, что не может быть известно. Нужно, чтобы была видна их настоящая, а не воображаемая жизнь”.

Итак, предоставим слово Терезе.

Мы надеемся, что эта история без прикрас поможет читателю увидеть истинное лицо загадочной девушки, умершей от туберкулеза в возрасте 24 лет.

30 сентября 1897 года никто не мог сказать ничего особенного об этой кармелитке, такой похожей на других, с той же уединенной жизнью в безвестном провинциальном монастыре. Однако уже в 1899 году тетя Герен говорила своим племянницам, сестрам покойной, что “из-за Терезы” ее семье придется уехать из Лизье. Жизнь становилась невыносимой! Вместо сестер Мартен, находившихся под защитой ограды Кармеля, толпы людей приходили и расспрашивали Геренов. Могилу “сестрички Терезы” приходилось охранять: паломники из Франции и со всех концов земли срывали цветы, увозили с собой кладбищенскую землю, делая из всего святыню... Начиная с 1898 года, “История одной души” потрясла миллионы людей, говорящих на разных языках и принадлежащих разным национальностям, нациям и народам.

Почему? Почему за столь короткое время эта простая и скрытая от всех жизнь вызвала целый “ураган славы”, обрушившийся на семью с очень распространенной во Франции фамилией Мартен и на этот небольшой тихий городок департамента Кальвадос?

“Кто мудр, тот заметит сие,
и уразумеет милость Господа”
(Пс 106,43)

4 января пополудни аббат Дюмен крестит Марию-Франсуазу-Терезу Мартен в соборе Божией Матери. Из купели младенца принимают тринадцатилетняя крестная Мария, старшая сестра Терезы, и крестный того же возраста Поль-Альберт Буль.

Дитя займет свое место в семье выходцев из среды военных и крестьян. Этот семейный очаг возник не совсем обычным образом.

Луи Мартен родился 22 августа 1823 года в Бордо. Он вырос в военных лагерях, в гарнизонах, куда по воле случая попадал его отец, и выбрал для себя ремесло часовщика. Когда ему исполнилось 22 года, он стал подумывать о монашеской жизни и хотел поступить в монастырь Гран Сен-Бернар, расположенный на безлюдной вершине в Альпах и служивший приютом тем, кто заблудился в горах. Ему отказали из-за незнания латыни, и сразу же по возвращении он принимается за изучение этого языка.

Госпожа Мартен волнуется, что в свои 34 года он еще не женат. На курсах по обучению искусству алансонского кружева она приглядела симпатичную жизнерадостную девушку, глубоко верующую и очень способную в своем деле, которое стяжало славу Алансону по всей Европе. Не могла бы она стать идеальной женой для ее Луи?

Умная, владеющая пером, Зели много работает, сохраняя в душе склонность к беспокойству и духовной скрупулезности — результат строгого воспитания, — что весьма поощряется духовностью того времени. Ее сестра-монахиня часто будет упрекать ее в том, что она “придумывает собственные мучения”. Но неколебимое чувство здравого смысла быстро одержит верх. “Я хочу стать святой, это будет непросто, многое придется обтесать, а дерево твердо, как камень”.

Она тоже мечтала стать монахиней, но настоятельница “Божией обители” в Алансоне сразу же обескуражила просительницу. В полном разочаровании Зели с головой погружается в производство алансонского кружева. Она так быстро совершенствуется в этой кропотливой работе, что уже в 1853 году (ей всего 22 года) открывает свое дело в доме № 36 по улице Сен-Блез, где поначалу работает вместе со своей старшей сестрой Марией-Луизой. Сестра вскоре покидает ее и поступает в монастырь Навещания в Мансе. Переписка сестер оборвется лишь со смертью монахини, которая всегда была верной советницей Зели.

Между первой встречей Зели с Луи Мартеном и их свадьбой прошло не более трех месяцев. 13 июля 1858 года в полночь, согласно традиции того времени, кружевница и часовщик обменялись в соборе Нотр-Дам согласиями на совместную жизнь. Но супружеская жизнь началась довольно странным образом: Луи предложил жене жить так, как живут брат с сестрой. Податливая и несведущая, она согласилась. После десяти месяцев такой полумонашеской жизни один священник заставил их кардинально изменить принятое решение... У них родилось девять детей: семь девочек и два мальчика. С 1859-го по 1870 год рождения быстро сменяются похоронами. Во второй половине XIX века детская смертность все еще оставалась высокой. За три с половиной года Мартены теряют трех детей в раннем возрасте и очаровательную маленькую Элен пяти с половиной лет.

С 1859-го по 1868 год к этим похоронам добавляется смерть родителей госпожи Мартен и отца ее мужа. Вполне понятно, почему после рождения последней дочери она имела полное право написать: “Я уже много выстрадала в жизни”.

В доме появляется последняя малышка, которую все любят и лелеют: четыре старшие девочки тоже хотят повозиться с этой куколкой. Старшей, Марии, любимице отца, тринадцать лет. Она обнаруживает независимый и своеобразный характер: не хочет слышать ни о замужестве, ни о монастыре. Полине двенадцать лет, она учится вместе с Марией в пансионе при монастыре Навещания в Мансе и по пятам следует за ней. Прилежная и решительная, она становится наперсницей матери. Десятилетняя “бедняжка Леони” оказалась между двумя старшими и двумя младшими. Ее одиночество только усиливается из-за постоянных болезней, неуспехов в учебе и некрасивого лица. Не без колебаний ее отсылают, в свою очередь, к тетке-монахине. Она пробудет там всего лишь полгода. “Что же с ней делать? Какой крест!” Селине всего четыре, она довольно впечатлительна и жаждет жизни. Именно она станет ближе всех к новорожденной.

После ухода пруссаков воспоминания о недавнем франко-германском конфликте стали понемногу стираться и торговля возобновилась. Но Мартены не забыли о грозной “военной машине пруссаков”, обрушившейся на Алансон. Тогда они были вынуждены предоставить кров девяти солдатам, “не злодеям и не грабителям”, но “пожиравшим все без хлеба!” — возмущалась Зели.

В 1873 году верующие во Франции сильно взволнованы: после страшных дней Парижской Коммуны они опасаются новой революции. В мае 1872 года Луи Мартен уже участвовал в паломничестве в Шартр, собравшем 20 тысяч человек. Он возвращается туда в мае 1873 года, а затем летом отправляется в Лурд. Это смутное время породило массу “пророков”, кричащих о надвигающихся катастрофах с такой силой, что Зели Мартен перестала бояться их угроз.

В то время Алансон насчитывал 16 тысяч жителей. Этот тихий городок не был лишен очарования: фабрики по изготовлению кружева и пеньковых полотен, три базара в неделю и семь ярмарок за год, две речки — Бриянт и Сарт, замок с зубчатыми стенами из розового кирпича — обширные владения Генриха IV, — ставший префектурой, театр, старинные живописные домики...

Теперь Мартены принадлежат к мелкобуржуазному сословию. Им нравится этот спокойный городок, столь близкий по своему укладу к деревне. Маленькая Тереза проживет в нем всего лишь три с половиной года. Но первые детские годы обычно бывают решающими.

После радости по случаю рождения ребенка (“Все говорят мне, что она будет красивой, она уже смеется”), тревоги возвращаются с новой силой. Сложности с кормлением, расстройства кишечника, беспокойные ночи... Умрет ли от энтерита, подобно другим, и это красивое дитя? “Я часто думаю о матерях, которым выпало счастье самим вскармливать своих детей; мне же приходится видеть, как они друг за другом умирают!”

Ей очень подходит эта простая и здоровая деревенская жизнь. Она навсегда полюбит природу, животных, деревья, цветы и воду. В июле она уже — “толстое загоревшее дитя”. Частые переезды между хутором Карруж и улицей Сен-Блез: каждый четверг “Розочка” отправляется на алансонский базар продавать яйца, овощи, масло и молоко своей единственной коровы Русетты. Мартены приезжают всей семьей навестить младшую дочь. Мария, Полина, Леони и Селина очень рады этим загородным прогулкам. Они едят с удовольствием черный хлеб у Тайе, а дети кормилицы уплетают белый хлеб горожан.

Малышка стала настоящей деревенской жительницей: “взобравшись на воз с сеном, ездит на телеге по полям”, теперь ей трудно привыкнуть к городской жизни. Когда ее забирают домой, она испуганно кричит, если разряженные мамины клиентки берут ее на руки. Ей больше не хочется расставаться с Розой, и чтобы избежать криков и топота, приходится ее отпускать на базар, где она сидит за прилавком вместе с кормилицей.

Когда ей исполнился год, она уже научилась ходить. Всей семье все больше и больше хочется, чтобы она поскорее вернулась домой. Возвращение назначено на 2 апреля 1874 года. В этот день семейного торжества Терезе надели новый наряд, голубые туфельки и белый капот. “У меня никогда не было такого крепкого ребенка, за исключением первого; кажется, она очень умненькая, я просто счастлива, что она у меня есть... Она будет красивой, уже сейчас она грациозна”.

Терезе пятнадцать месяцев, и ясно видно, что она провела целый год в деревне. Теперь ей открывается домашний мир: три комнаты на первом этаже, спальни наверху, небольшой садик, где папа поставил качели. Ребенка к ним привязывают веревкой. “Когда ее раскачивают недостаточно сильно, она кричит”. В окно через улицу видна префектура. Вместе с Селиной они будут ходить туда играть с Женни Бешар, “маленькой префекторшей”. Но ее пугает вся эта роскошь, огромные комнаты, балконы, парк. Она предпочитает свой крохотный садик.

Почти каждое воскресенье госпожа Мартен пишет старшим дочерям, которые учатся в пансионе в Мансе, и Геренам в Лизье. В письмах она подробно описывает поведение малышки, ее характер и внешность.

Живые радости озаряют монотонное течение будней жизни девочки. Например, возвращение старших сестер на время школьных каникул. Встреча после продолжительной разлуки — это радостные крики, объятия и поцелуи, нескончаемый хохот.

Тереза явно отдает предпочтение Полине — своему идеалу. И когда ей грустно, она думает о Полине.

Праздники также прерывают суровый быт провинциальной жизни, когда отапливают лишь некоторые комнаты, а на завтрак дают только суп. На Рождество и Новый год, когда камин полон подарков от родителей и Геренов, — какая бурная радость! А вечерами в кругу семьи — какие воспоминания! И, конечно же, не забыть первого путешествия на поезде из Алансона в Манс к тетке-монахине.

Красота природы навсегда отразится на чувствительности ребенка. Этому способствует и рыбная ловля с лодки, и прогулки по цветущим полям, и сбор клубники в Павильоне, и поездки в Семале, где они как-то попали в страшную грозу и возвратились промокшие, голодные, но счастливые.

Мелкие неприятности, свойственные этому возрасту, не обошли стороной и Терезу Мартен. В два года она упала на ножку стола и “раскроила себе лоб до самой кости”. Зубная боль, корь, простуда следуют друг за другом. Все это сильно тревожит маму: “С самого рождения она не может избавиться от насморка так, чтобы сразу же не схватить другой. Кормилица предупреждала меня об этом, но хуже всего то, что она очень болезненна”.

В том же возрасте она предприняла попытку сбежать, чтобы попасть в церковь Нотр-Дам. Няня Луиза настигла ее под проливным дождем. Спустя час Тереза еще продолжала плакать.

Первая ее фотография, сделанная в три с половиной года, совершенно не удалась. По обыкновению улыбчивая, в этот день она оставалась все время надутой, потому что господин фотограф напугал ее, спрятавшись под большим черным покрывалом.

Голубоглазая девочка со светлыми кудряшками умна не по годам. “Для своих лет она очень развита”, — отмечает мать. Мария, правда, явно преувеличивает: “У нее действительно невероятные способности... я думаю, что через полгода она научится бегло читать”. Ей не исполнилось и трех лет, когда она выучила алфавит и устроила целую трагедию из-за того, что ее не хотели пускать на занятия Полины с Селиной, которая была старше Терезы на три с половиной года.

“Для ее возраста у нее очень меткие высказывания”. Как и во всех семьях, Мартены собирают ее детские реплики. “Чтобы папа каждый день водил вас в Павильон, не надо нагличать”, — говорит она сестрам с уморительной мимикой.

У нее обостренная наблюдательность, она запоминает все, но не показывает вида. “Ее воображение беспрестанно работает”. Она много размышляет. В четыре года она объясняет Селине, почему Бог — Всемогущ.

Прекрасная память дает ей возможность в совсем еще раннем возрасте читать наизусть короткие басенки. Она запросто имитирует тех, с кем встречалась. Приходится заставлять ее молчать, когда она начинает подражать садовнику, рассказывающему о своей покойной жене, которая приснилась ночью, чтобы “расстроить его”.

Ее жизнерадостность веселит всю семью. “С утра и до вечера она хохочет и забавляется”, охотно распевает песенки. “Проказнице” нравится подшучивать над сестрами. “Я была очень экспансивна”, — скажет Тереза.

Теплая и приветливая обстановка семейного очага соответствует повышенной восприимчивости Терезы, которую все любят. “Мои первые воспоминания запечатлели улыбки и самые нежные ласки!.. Но если Господь сосредоточил вокруг меня так много любви, Он вложил ее и в мое сердце, сотворив его любящим и чутким. Я очень сильно любила папу и маму, а поскольку была крайне чувствительна, то выражала свою нежность тысячью способов”.

Она действительно обожает своего отца, единственного мужчину в семье. Он отвечает ей тем же: младшая дочь — его “принцесса”. “Твой отец балует ее и исполняет все ее желания”, — напишет мать Полине. У матери Тереза тоже не остается в долгу: сходя вниз по лестнице, она зовет ее на каждой ступеньке. “И пока я каждый раз не отвечу: “Да, моя девочка!” — она остается на том же месте и не идет ни вверх, ни вниз”.

Очень впечатлительная, она часто плачет и может на протяжении целого часа пронзительно кричать. “Этот ребенок очень легко приходит в волнение”. Слезы в переговорной монастыря Навещания в Мансе при виде решеток, молчаливые слезы во время уроков Полины, на которые ее больше не допускают, слезы при ссорах с Селиной, но и слезы раскаяния.

Гордая и своевольная малышка знает, чего хочет. Мать предлагает ей поцеловать землю, чтобы получить одно су. Она наотрез отказывается. Если ей что-нибудь нужно, то — “прямо сразу”. Ее характер категоричен. Однажды Леони предложила младшим сестрам крохотную корзинку с лоскутками материи. Селина взяла красивый петличный шнурок, а Тереза забрала все остальное, заявив: “Я выбираю все!”

В двадцать два года, уже став кармелиткой, сестра Тереза признается: “Я вовсе не была безупречным ребенком”. Гнев и нетерпение представляют для нее серьезную опасность.

В три года: “Селина играет с малышкой в кубики. Время от времени они спорят друг с другом, и Селина уступает, чтобы получить жемчужину для своего венца. Я вынуждена наказывать несчастного ребенка, который приходит в страшную ярость, если что-то происходит не так, как она хочет. Отчаянно катаясь по полу, она воображает, что все кончено. Порою это сильнее ее, и она просто задыхается. Это очень нервный ребенок”.

И далее мать отмечает: “Она далеко не так кротка, как Селина, и, особенно, непреодолимо упряма. Когда она говорит “нет”, ничто не может заставить ее уступить, можно посадить ее на целый день в погреб, и она скорее останется там ночевать, чем скажет “да”!” И чуть погодя: “Ничто не может заставить ее читать, все было хорошо, пока она произносила буквы, но теперь, когда надо читать по складам, нет никакого способа заставить ее решиться на это. Ей обещают все возможное, но ничего не получается. Она ведь еще так мала!”

С таким-то характером Тереза могла бы капризничать без конца. Но в семье Мартен строго пресекается всякое поползновение стать избалованным ребенком. Однажды, когда отец позвал ее, чтобы поцеловать, она ответила ему с высоты качелей: “Уходи, папа!” Сразу же вмешалась Мария: “Эй, невоспитанная кроха, так отвечать отцу нехорошо!” Урок подействовал.

Если она что-нибудь натворила (разбила вазу, оторвала кусочек обоев), то сразу же спешит “попросить прощения и никак не может остановиться”. “Напрасно повторять, что ее уже простили, она все равно плачет”. “Она думает, что получить прощение проще, если признаться во всем самой”.

С точки зрения Терезы, основным ее недостатком было большое самолюбие. Кокетство тоже не было ей чуждо. Надевая нарядное голубое платьице, отороченное кружевом, она жалела, что из-за яркого солнца пришлось спрятать красивые голенькие ручки.

Мартены — ревностные христиане, но не ханжи. По мере взросления старших девочек весьма ощутимыми становятся заботы об одежде. “Мы прямо-таки в рабстве у моды”, — жалуется мать семейства. И в то же время ей нравится, что “Селина с Терезой будут одеты так, как никогда не одевались Мария с Полиной”. Упреки тетки из Манса, которая считает, что Марии не следовало бы ходить на некоторые светские вечеринки, г-жа Мартен решительно парирует: “Так что ж, надо затвориться в монастыре? В мире невозможно жить подобно волкам! Во всем, что говорит “наша святоша”, есть что принять и что оставить”.

Но она не утратила ни здравого суждения, ни способности говорить правду в глаза: “Уже восемь дней, как два миссионера говорят нам по три проповеди в день. На мой взгляд, они проповедуют один хуже другого. Но мы все-таки ходим их слушать из чувства долга, по крайней мере, для меня это еще одним покаянием больше”.

В этом благочестии нет ничего непреклонного, фарисейского. Мартены способны на конкретные дела: они могут посадить за свой стол бродягу и устроить его в приют “Неизлечимых”. Они навещают одиноких стариков, больных и умирающих. Зели помогает одной матери, оказавшейся в затруднительном положении, и нянчится с неопытной прислугой. Не без страха, но разоблачает она двух псевдомонахинь, которые эксплуатируют и терроризируют маленькую восьмилетнюю Армандину В.

Тереза целиком погружена в этот мир. “Угождать Господу” становится постоянной ее заботой. “Доволен ли Он мной?.. Было достаточно сказать мне о чем-нибудь: “нехорошо”, чтобы у меня пропало всякое желание заставлять повторить это еще раз”.

Она не боится наказания, потому что знает, что прощение всегда возможно, — у нее просто врожденное правдолюбие. “Она не солжет даже за все золото мира”. Ее чуткая совесть любит ясность.

Но она не считает себя той примерной девочкой, за которую через много лет будут выдавать ее сестры. Она очень живая. Вот сцена, взятая из жизни: Мария уложила ее в холодную постель, не предложив ей перед этим помолиться. “Она принялась кричать, что хочет в теплую кроватку. Я слушала этот концерт все время, пока молилась. Выведенная из терпения, я слегка шлепнула ее, и она наконец угомонилась. Как только я легла, она заявила мне, что не помолилась. Я ей ответила: “Спи, завтра помолишься”. Но она так и не успокоилась”.

Ее любознательность устремляется к небу. Попадет ли она туда? С соответствующим тоном и жестикуляцией она декламирует:

В четыре с половиной года она играет “в монахиню” и называет себя настоятельницей. Как-то Полина сказала ей, что в монастыре не разговаривают, и Тереза спрашивает себя, как же можно молиться, “ничего не говоря”? Она делает вывод: “В конце концов, Полиночка, не стоит пока волноваться, видишь, я еще слишком маленькая; когда я стану большой, как ты и Мария, то перед поступлением в монастырь мне скажут, как надо делать”.

“Сколько противоположностей в моем характере!” — отметит она перед смертью. Задумчивая и экспансивная; углубленная в себя и открытая внешнему миру; волевая и кроткая; категоричная и послушная... Ей ведомы сильнейшие внутренние борения, часто незаметные для окружающих. “Уже тогда я вполне владела собой”. У нее “была хорошая привычка никогда не жаловаться”, даже если забирали что-то принадлежащее ей или несправедливо обвиняли. Она предпочитала “промолчать и не объясняться”. Она считала, что это — “природная добродетель”.

В “Истории одной души” сестра Тереза посвятит только 15 страниц той части детства, что прошла в Алансоне. В заключении она напишет: “Поистине, все улыбалось мне на земле! На каждом шагу я находила цветы, а мой счастливый характер способствовал жизни, приятной во всех отношениях”.

Такая оценка, сделанная уже в зрелом возрасте, находит подтверждение в письме Марии, посланном Полине незадолго до страшного горя, поразившего семью Мартен: “Если б ты знала, какая она проказница. Она вовсе не бестолковая. Я в восхищении от этого букета! В доме все терзают ее поцелуями, это прямо бедная маленькая мученица. Она уже так привыкла к ласкам, что больше не обращает на них никакого внимания. Селина, отмечая ее безразличие, говорит ей с упреком: “Можно подумать, что барышне просто обязаны оказывать всяческие ласки!” Надо видеть при этом физиономию Терезы!”

Вся семья в растерянности и оцепенении (от самых младших правду скрывают). Луи ходит “как убитый”. Его жена четко и ясно подводит итог: “Я очень признательна доктору за его откровенность. Теперь мне надо поторопиться закончить дела, чтобы не оставить семью в трудном положении”.

По возвращении из Лизье она все так же активна и, чтобы скрыть недуг, старается быть веселой. Источник беспокойства, скорее, находится в Мансе, где 24 февраля 1877 года умирает ее сестра, потеря которой становится тяжким ударом для Зели. Полина потом отметит: “Болезнь одержала над нею верх только после тетиной смерти”.

В какой-то момент она подумывает продать свое дело, но затем отказывается и получает среди прочих заказ на изготовление 15 метров кружева за четыре месяца. “Значит, надо, чтобы я работала до самого конца!”

Она все больше и больше страдает, надежда сменяется страхом. У нее есть одна неотступная забота: пристроить пять дочерей. Она молится, чтобы “все они стали святыми”. Мария, диковатая и застенчивая, по-прежнему испытывает отвращение к замужеству и громко провозглашает, что никогда не станет монахиней. Правда, есть некоторые признаки того, что она подумывает об этом, равно как и... Леони, которую мать не может себе представить в монашеской общине, если “не совершится чудо”. Освобожденная от господства властной няни Луизы, Леони ни на минуту не оставляет больную и осыпает ее всяческими ласками. Такая перемена подает матери надежду: “Ради этого у меня теперь появилось желание жить, которого не было до сих пор. Я очень нужна этому ребенку”. Но временами, наоборот, рак так устрашающе прогрессирует, что она совершенно теряется. Однако какое ясное сознание! “Я такая же, как все люди, которые не могут сами оценить свое состояние — оно ясно видно только со стороны. Поразительно, как они надеются на долгую жизнь, когда их дни уже сочтены. Забавно, но это так, а я такая же, как и все!”

Полина, наперсница матери (“ты — моя подруга...”), тоже вполне серьезно думает о монашестве. О младших мать не беспокоится, в особенности о Терезе. Несмотря на мелкие капризы, “она будет доброй — ростки видны уже сейчас. Она говорит только о Господе Боге”. “Эта выпутается”.

Весна снова распахнула двери сада для “неразлучных” Селины и Терезы: они подсчитывают на четках свои “упражнения в добродетели” (бывает, Тереза ошибается и учитывает всякие глупости), играют “в серого волка”, пускают мыльные пузыри, лазают по деревьям... Жизнь сильнее беды.

Хотя Зели и не любит путешествовать, она все же решается отправиться в Лурд вместе с тремя старшими, оставив младших дочерей на попечение мужа. Выезд из Алансона назначен на воскресенье 17 июня.

В последний раз она консультируется у доктора Прево, который ей не очень приятен. Вернувшись домой она, не читая, швыряет в огонь выписанный им рецепт. Только чудо может ее спасти. На него она и надеется.

В монастыре Навещания в Мансе ее встречают с большим сочувствием и молитвами. Священник уже готовится к благодарственной мессе, которая должна состояться после ее возвращения из Лурда.

24 июня Зели пишет брату Исидору: “Скажи, можно ли было совершить поездку неудачнее этой?” Ее страдания только увеличились от усталости из-за длительного пребывания в поезде, разного рода задержек и всевозможных происшествий (потеряла четки умершей сестры, потекли бидоны с лурдской водой, остались неиспользованные продукты, разорвалось платье, не было обратного поезда, хныкали дочери...), все сошлось, чтобы из паломничества получилось дополнительное испытание.

За три дня, проведенные в Лурде, больная четыре раза погружается в ледяную воду купальни. Дочери постоянно спрашивают ее, не исцелилась ли она, а Зели страшно мучается. Их разочарование сильно действует на нее. По возвращении в Манс ей придется выдержать целый поток вопросов, а в Алансоне — насмешек скептиков. Она рассказывает о своем паломничестве Геренам: “Я не исцелилась. Наоборот, эта поездка только усугубила болезнь... Я не раскаиваюсь в том, что съездила в Лурд, хотя от усталости чувствую себя хуже; по крайней мере, если я и не исцелюсь, то упрекать себя не стану. Будем ждать и надеяться”.

Ей оставалось жить два месяца. С помощью Марии она продолжает заниматься своим ремеслом и заправляет жизнью домочадцев. “Мама опять хотела пойти на раннюю мессу, но ей потребовалось огромное мужество и невероятные усилия, чтобы дойти до церкви. Каждый сделанный шаг отдавал ей в шею, порою она была вынуждена останавливаться, чтобы немного передохнуть”.

Боль стала нестерпимой, особенно по ночам. Иногда она вскрикивает, но ей надо держаться до конца. В начале августа одна из последних радостей: вместе с Луи они возглавляют семейную раздачу наград, устроенную двумя “воспитательницами” в честь “Навещания алансонской Божией Матери”. “Обе наши малышки были одеты в белое, и надо было видеть, с какими победными лицами они подходили, чтобы получить свои венцы и награды”.

Эта интермедия положила начало печальным каникулам. Мать хочет, чтобы отец по-прежнему ничего не говорил младшим дочерям. Их удаляют из дома. “Подробности болезни нашей матери до сих пор живут в моем сердце. Особенно хорошо помню последние недели, проведенные ею на земле. Селина и я, мы были похожи на двух маленьких изгнанниц. Каждое утро госпожа Лериш заходила за нами, и мы проводили весь день у нее”.

Тереза никогда не забудет соборование матери в воскресенье 26 августа. “Как сейчас вижу то место, где я стояла рядом с Селиной. Все пятеро, мы выстроились по старшинству, и бедный рыдающий папа тоже был там...”

Вызванные телеграммой Герены приезжают в Алансон вечером в понедельник, 27 августа. Умирающая уже не может с ними говорить.

Госпожа Мартен скончалась на следующий день, в половине первого ночи, в присутствии мужа и брата. Ей должно было исполниться 46 лет.

Отец берет на руки свою четырехлетнюю дочь: ““Иди поцелуй последний раз твою мамочку”. И я молча потянулась губами ко лбу моей любимой мамы”.

И хотя слезы у нее легко подступали к глазам, она не помнит, чтобы много плакала. “Я ни с кем не делилась теми глубокими чувствами, которые испытывала. Я смотрела и слушала молча”. При всеобщем возбуждении в доме никто не присматривал за ней. И она хорошо замечала “то, что следовало бы от меня скрыть. Как-то я оказалась перед крышкой гроба... и долго стояла, рассматривая ее. Такого я еще не видела никогда и, тем не менее, понимала. Я была так мала, что, несмотря на небольшой мамин рост, мне нужно было задрать голову, чтобы разглядеть ее верх. Она казалась такой большой, такой печальной...”.

Первая жестокая встреча со смертью: умерла мать. Никто тогда не знал, до какой степени она была потрясена. Ничто не обнаружилось и в последующие месяцы. Позднее она будет считать, что первый этап ее жизни закончился в тот самый день. Смерть окутала своим плащом ее раннее детство, полное любви, счастья и живой радости.

Как жить дальше, когда нет матери, той, кто занимал такое важное место в доме? Семейное равновесие нарушено. Теперь надо устраиваться по-иному. И никогда больше не будет, как прежде.

В среду 29 августа, вернувшись с похорон, с кладбища Нотр-Дам, Луи Мартен с грустью взглянул на маленьких сирот: “Бедные малышки, у вас больше нет мамы!” Селина бросается в объятия Марии: “Так теперь ты будешь моей мамой!” Тогда Тереза кидается к Полине: “А моей мамой будет Полина!”

Отцу исполнилось 54 года. Он совершенно раздавлен смертью жены, у него на руках пять дочерей, как же теперь ему выстоять? Последний взгляд Зели обращен к невестке, г-же Герен, и та увидела в нем настоятельный призыв позаботиться о детях. Она предлагает мудрое решение: пусть Мартены переедут жить в Лизье.

У Луи нет никакого желания переселяться после пережитого страшного потрясения. Но он все-таки уступает доводам Геренов. “Ради нас, — пишет Мария, — он пойдет на любые жертвы. Он пожертвует своим благополучием и своей жизнью, если это потребуется, для того, чтобы мы были счастливы. Он ни перед чем не отступает и ни минуты не колеблется. Он считает, что наше благо — его обязанность. Этого вполне достаточно”.

Всегда очень деятельный, дядя Исидор пускается для него на поиски дома. Уже 10 сентября он отсылает восторженное описание одного из 25 пересмотренных им вариантов. 16-го, после семейного совета, г-н Мартен подписывает арендный договор на дом, называвшийся “Бюиссоне” — “Кустарники”. Исидор Герен назначается опекуном-надзирателем пяти несовершеннолетних племянниц.

15 ноября 1877 года после молитвы на кладбище Луи Мартен и его дочери, одетые в черное, покидают улицу Сен-Блез. Через четыре часа они приезжают на поезде в Лизье и проводят свою первую ночь у Геренов на улице Сен-Пьер.

Отцу предстоит еще вернуться в Алансон, чтобы уладить оставшиеся дела. Он продает торговое дело за 3000 франков с выплатой в рассрочку на пять лет, и 30 ноября окончательно присоединяется к детям в Бюиссоне.

Маленькая Тереза увидит свой родной город только через шесть лет, когда острота разрыва с волшебным миром детства уже притупилась. “Как быстро пролетели эти залитые солнцем годы раннего детства!”

“Я покинула Алансон безо всякого сожаления. Дети любят перемены, и в Лизье я переехала с удовольствием”.

В этой совершенно новой обстановке Тереза проживет 11 лет. Рядом с парком Звезды, где платный вход, невдалеке от казарм Делонней, с левой стороны прямой и узкой дорожки, которую господин Мартен прозвал “райской”, напротив газового фонаря расположены въездные ворота. За небольшой лужайкой стоит буржуазный дом: два этажа, бельведер, четыре спальни, три мансардных комнаты. На заднем дворе — сад, прачечная, сарай и парник. Новое семейное гнездо скрыто за стеной и деревьями от города, который почти не виден.

Итак, семья начинает обосновываться. На первом этаже кухня с огромным камином. В нескольких шагах — колодец. Окна и дверь столовой выходят на лужайку перед домом. Узкая лестница ведет к спальням старших дочерей. Рядом спальня отца. В комнате Селины и Терезы есть выход в сад на заднем дворе, по соседству — спальня Леони. С бельведера видна панорама города с высоким собором и колокольней Сен-Жак. Сюда будут ходить Мартены. Вид со второго этажа часто утопает в тумане, поднимающемся из долин Орбике, Тука и Сирье, если, правда, ветер не заволакивает его дымом заводских труб.

Город Лизье, в котором проживает 18 600 жителей, становится главным промышленным центром департамента Кальвадос: мануфактуры по выработке льна, суконных и волокняных полотен, кожевенные и винокуренные заводы, производство сидра... Субботние базары наводняют город продуктами нормандской деревни. Лизье еще сохраняет средневековый облик благодаря своим старым улочкам, застроенным домами, вытянутыми, как голубятни: улица Февр, улица Паради, улица Увилль, площадь Бушери... В праздничные дни военная музыка 119 пехотного полка оживляет аллеи парка, раскинувшегося под сенью собора.

После войны 1870 года город находится в упадке: сокращается текстильная промышленность, начинаются забастовки, резко снижается рождаемость. Но Мартены будут жить в стороне от этих событий.

Девочка ощущает на себе полную перемену обстановки. В Алансоне дом выходил прямо на улицу, и ребенок видел все, что там происходило. Тесные комнаты оживлялись работницами и клиентами, а в Бюиссоне царит тишина. Сад здесь гораздо больше, он восхищает ее своими цветами и деревьями, птичником, курами и утками. Но где же та жизнь, которую вела деятельная мама?

Семнадцатилетняя Мария берет в свои руки домашнее хозяйство. Ей помогает Полина, которой уже шестнадцать. Она занимается образованием младших сестер, особенно Терезы. Леони сейчас четырнадцать, она пансионерка при монастыре бенедиктинок в западной части города. Селина тоже будет там учиться на половинном пансионе.

Лишенная подруги по играм, Тереза проводит дни напролет вместе со взрослыми в этом доме, который кажется ей очень просторным. Для нее нанимают няню — Викторию Паске, которая проживет вместе с Мартенами семь лет. После нее будут и другие.

Маленькая Тереза все время находится среди женщин: кроме отца и дяди, она не видит других мужчин.

Вот как она вспоминает один из обычных дней, проведенных в Бюиссоне в эти первые три года жизни в Лизье: будит и поднимает ее Полина, ее “мама”, затем молитва, приведение себя в порядок, завтрак (суп), с утра Мария преподает ей урок письма, потом Полина — чтение и катехизис, после занятий она поднимается к папе на бельведер. У прилежной ученицы хорошая память. Ей нравится Священная история, но из-за грамматики и орфографии частенько проливаются слезы. Во второй половине дня, если погода не слишком дождливая (в Лизье довольно часто бывает сыро), они идут вместе с папой погулять в парк Звезды, заходят в какую-нибудь церковь, покупают гостинец за одно или два су. В хорошую теплую погоду они отправляются на рыбалку в близлежащий зеленый пригород со стороны Рока или Эрмиваля.

К счастью, этот суровый ритм прерывается воскресеньями и праздниками, которые вносят немного разнообразия. В такие дни можно подольше поваляться в кроватке, потом там же и позавтракать: выпить какао с молоком. Мария одевает Терезу и завивает ей волосы, вызывая при этом вопли последней. Затем все отправляются на мессу в собор Сен-Пьер, который предпочитают приходской церкви Сен-Жак, потому что в соборе можно повидаться с Геренами. С попечительской скамейки дядя Исидор улыбается младшей племяннице. Через несколько месяцев после приезда она в первый раз понимает проповедь аббата Дюселлье, хорошего оратора, несмотря на довольно глухой голос: он говорит о Страданиях Христа.

Потом радостное событие — обед у Геренов. Сколько всего можно узнать в центре города! Случается, что Тереза остается у них подольше, то с Марией, то с Селиной. Папа забирает их воскресным вечером. Начиная с 1878 года семейный круг расширится: в него войдут Фурне и Моделонды, родственники Геренов.

Но этот прекрасный день быстро пролетает. Уже в понедельник нужно снова приниматься за учебу. Полина очень (слишком?) серьезно взяла на себя роль матери. Она ничего не спускает своей сестре. И если утренние занятия оставляют желать лучшего, отцу приходится просить ее не отменять послеобеденную прогулку. Ученицу никогда не хвалят, потому что это способствует тщеславию.

В полном ее распоряжении — сад Бюиссоне и вообще вся природа. Но она не очень внимательно следит за своей удочкой на берегу речки, среди цветущих лугов Сен-Мартен-де-ля-Лье или Уйи-ле-Виконт. Она смотрит, молчит, собирает цветы. “Мысли становились глубокими, и, не ведая о молитвенном созерцании, душа погружалась в настоящую молитву... Земля казалась местом изгнания, и я мечтала о Небе”. О том небе, на котором уже находится мама и четверо маленьких сестер и братьев. Мысль о смерти волнует ее... особенно о возможной смерти отца. Она предпочла бы умереть вместе с ним. “Не могу выразить, как я любила папу, все в нем восхищало меня”. Он же делает все, что она хочет, разговаривает с ней, поверяет ей свои мысли. Чтобы научиться молиться, ей достаточно посмотреть на него в церкви или вечером дома.

На протяжении многих лет 1 января и 25 августа (праздник святого Луи — Людовика) она декламирует папе стихи, написанные Полиной. Непреложный церемониал: в самом красивом платье, с кудряшками, маленькая принцесса читает поздравление на бельведере, где “пять бриллиантов соединились с дорогим королем”.

Первое лето в Бюиссоне. Господин Мартен, любитель попутешествовать, решает показать Париж старшим дочерям. С 17 июня по 2 июля, пока они знакомятся с Индустриальным дворцом на Всемирной выставке и Версалем, ходят на представления в цирк Бидель, Тереза живет у тети. “Она не скучает, за ней совсем не трудно присматривать, ее забавляют всякие мелочи. Она выглядит очень веселой”. Ее смех покоряет госпожу Герен, которая водит Терезиной рукой, чтобы та дописала несколько строк в письме к Полине.

В этом году Тереза впервые исповедовалась аббату Дюселлье в соборе. Когда она встала на колени в исповедальне, то оказалась так низко, что священник, открыв оконце, ее не увидел — и ей пришлось говорить стоя. Тщательно подготовленная Полиной, она спрашивала себя, не надо ли сказать викарию, что она всем сердцем любит его, ведь он представляет собою Господа. “С этих пор я исповедовалась по всем большим праздникам, и каждый раз это становилось для меня настоящим праздником”. В то время у нее нет ни страха, ни скрупулезности.

Праздники, шествия со Святыми Дарами, во время которых она обрывает лепестки роз и бросает их перед Ними... Седьмой год жизни Терезы отмечен первым причастием Селины, состоявшимся 13 мая в четверг. Девочка внимательно слушает все, что Полина говорит сестренке. Тереза очень огорчается, когда ее просят уйти: слишком маленькая. Но радость Селины становится и ее радостью. “Мне казалось, что это я буду сегодня впервые причащаться. Думаю, что в этот, один из самых прекрасных дней моей жизни, я тоже удостоилась великой благодати”. И тогда она решает, что начнет новую жизнь уже сейчас. Ведь три года — это не так много, чтобы подготовиться к ее собственному первому причастию. На следующее Рождество у нее возникло большое желание пойти причаститься, затерявшись среди взрослых. “Я такая маленькая, никто меня не заметит”. Но Мария запретила ей это.

В общем, первые три года, проведенные Терезой в Бюиссоне, оставят хорошие воспоминания. Теплая семейная обстановка, в которой так много женского и материнского (“папино сердце, и так исполненное любви и ласки, вместило еще и чисто материнскую любовь”), удовлетворяет ее сильную потребность в любви. “Меня продолжала окружать самая чуткая нежность”.

Но этот счастливый период уже подходил к концу.

3 октября 1881 года пришла очередь и восьмилетней Терезе отправиться в пансион при монастыре бенедиктинок, который только что закончила Леони. Тереза поступает в четвертый — зеленый — класс (по цвету пояса школьной формы). Дорогу в полтора километра она проходит пешком вместе с Селиной и двоюродными сестрами, Жанной и Марией, которых провожает няня Геренов Марселина. Занятия начинаются в восемь часов. Вечером эту небольшую компанию забирает папа или дядя.

“Я часто слышала, что время, проведенное в пансионе, — самое лучшее и приятное в жизни. Для меня же это было вовсе не так, и пять лет, проведенные там, стали самыми печальными в моей жизни. Если бы вместе со мной не было Селины, я не продержалась бы и месяца, не заболев...”

Какое это облегчение — вернуться вечером в Бюиссоне! Бурная радость при встрече с отцом и сестрами, с ее домашним миром, с прирученной сорокой, которая везде следует за ней по саду. “Мое сердце расцветало”. Большое значение приобретают воскресенья и четверги. Только в эти дни она может прийти в себя. Вместе с “Лулу” — двоюродной сестрой Марией — они придумывают новую игру: живут как отшельницы в глубине сада. Тишина, молитвы, разнообразные обряды, переодевания перед крошечными алтарями, установленными в прачечной. Однажды она, кстати, поведала “маме” Полине, что хотела бы стать отшельницей и отправиться “вместе с ней” в далекую пустыню. Юная девушка с улыбкой ответила: “Я подожду тебя”. И Тереза поверила ей.

Зато “светские” посиделки с Геренами и двоюродными сестрами Моделондами, бесконечные послеобеденные часы по четвергам, когда приходилось танцевать кадриль, наскучили ей до смерти. Она признается, что не умеет играть, как другие дети.

Но зато она любит читать. “Невозможно перечислить все книги, прошедшие через мои руки”. Ее воодушевляют рыцарские рассказы. Особенно она восхищается героической Жанной д’Арк (тогда еще не канонизированной) и думает, что тоже рождена для славы. Не для показной славы, как слава Лотарингии, но для славы тайной: “чтобы стать великой святой”.

Целыми часами она может разглядывать картинки, и некоторые из них завораживают ее. Например, та, на которой за решетками дарохранительницы изображен “узник” — Иисус Христос.

Как же тяжело снова отправляться в школу, где единственное счастье — молитва в часовне за десять минут до конца перемены!

Терезе неведомо, что ее двадцатилетняя вторая мама, “сокровище” отца, как-то во время мессы в церкви Сен-Жак решила стать кармелиткой. Это было внезапное вдохновение, потому что уже давно Полина мечтала о монастыре Навещания в Мансе. В тот же день она поделилась этим с Марией и отцом, который незамедлительно дал свое согласие. Все вместе они отправились в кармелитский монастырь на улице Ливаро, настоятельница которого мать Мария де Гонзаг одобрила принятое решение. Это было неожиданно, потому что сначала Полина думала поступить в Кармель в Кане, но и в Лизье нашлось для нее место. Последними новость узнали Герены. Итак, о предстоящем событии известно всем... кроме младшей сестры.

Летом 1882 года Тереза случайно узнает обо всем из разговора Полины с Марией. “Весть, пришедшая неожиданно, пронзила мне сердце, подобно оружию... Я не знала, что такое Кармель, но понимала, что Полина покидает меня ради поступления в монастырь, понимала, что она не подождет меня, что я теряю свою вторую маму... Как описать весь ужас моего сердца? В одно мгновение я поняла, что такое жизнь. До сих пор она не казалась мне столь грустной, теперь же я познала ее во всей суровой действительности, увидела, что это — одно лишь страдание и постоянная разлука. Я горько плакала...”

В пылу своего нового призвания Полина не поняла, как глубоко ранила младшую сестру. Гораздо позже она горько пожалеет об этом: “Ах, если б я только знала, что заставила ее так страдать. Я бы сделала все по-другому, я рассказала бы ей обо всем!”

Теперь же ей остается лишь попытаться утешить Терезу, объясняя ей, что такое жизнь кармелитки. Сквозь слезы девочка внимает всем своим существом. “Я почувствовала, что Кармель был той пустыней, где Господу Богу будет угодно укрыть и меня... Я ощутила это с такой силой, что в моем сердце не осталось ни малейшего сомнения”.

Написав эти строчки через тринадцать лет после самого события, Тереза предвидит очевидные возражения. “Это не было мечтой, увлекшей ребенка, но уверенностью призвания Божия; я хотела уйти в Кармель не ради Полины (для воссоединения с утраченной матерью), но ради одного Господа Иисуса Христа... Я много думала о том, чего нельзя выразить словами, но что оставило глубокий мир в моей душе”.

На следующий день девочка доверяет свою тайну Полине. В воскресенье девятилетняя кандидатка в кармелитки изо всех сил пытается хоть на минуточку остаться наедине с матерью Марией де Гонзаг в монастырской переговорной. “Матушка поверила в мое призвание”, но возразила, что не возьмет послушницу, пока той не исполнится шестнадцать лет. Ничего, Тереза подождет. Теперь она знает, чему посвятить свою жизнь.

Несколько недель перед уходом Полины в монастырь Тереза беспрестанно мучает ее поцелуями, пичкает пирожными, засыпает подарками. По мере приближения срока ее сердце сжимается все больше и больше.

Понедельник 2 октября 1882 года — “день слез”, несмотря на сияющее солнце. Пока Луи Мартен провожает Полину в Кармель, где ее встречают аббат Дюселлье, ее духовник, и верховный настоятель Кармеля отец Делатройетт, священник из церкви Сен-Жак, вся семья под предводительством Геренов отправляется на мессу. Молящиеся с удивлением смотрят на заплаканных юных девушек. В довершение всех бед после печальной церемонии надо идти в школу, потому что начинается новый учебный год. Совершенно расстроенная младшая Мартен отправляется в монастырский пансион. Заметила ли она, что все активно готовятся к празднованию трехсотлетия со дня смерти святой Терезы Авильской, основательницы реформированного Кармеля и ее небесной покровительницы?

Перескочив через год, она “дорастает” до третьего — фиолетового — класса, в котором готовятся к первому причастию. Поэтому религиозное обучение занимает здесь важное место. По четвергам и воскресеньям священник, сорокалетний отец Домен, наставляет их в часовне. Кроме того, три раза в неделю с будущими причастницами занимается наставница. По религиозному обучению Тереза превосходно успевает. Лучом света во всех ее несчастьях становится перспектива долгожданного причастия. Увы, недавно вышедшее епархиальное постановление исключает ее из числа готовящихся: она родилась на два дня позже. Господин Герен без колебаний отправляется в Байе ходатайствовать у епископа о разрешении и получает любезный, но весьма твердый отказ. Нельзя сделать исключение даже для племянницы всеми почитаемого в Лизье аптекаря. Море слез: для чувствительной девочки это уж слишком.

Даже свидания по четвергам с Полиной в переговорной — привилегия, данная Мартенам настоятельницей, — становятся для Терезы пыткой. В этом суровом месте с двойными решетками и занавесями (хотя родственникам разрешено видеть послушницу) полчаса, отмеренные песочными часами, истекают слишком быстро. Мария и дочери Геренов все говорят и говорят. Тереза же имеет право всего лишь на две-три минутки в самом конце свидания. Полина, ставшая сестрой Агнессой от Иисуса, совершенно поглощена разговором и не уделяет должного внимания младшей сестре, не замечает ее новенькую юбочку. Девочка надувает губы и, рыдая, уходит из переговорной. “Как же я страдала во время этого свидания!.. И я должна признаться в том, что мои страдания до поступления Полины — ничто по сравнению с теми, что были потом...”

Позже, читая эти строки, Полина еще раз скажет: “Ах, если б я только знала...” Дитя в полном отчаянии: “Я говорила в глубине сердца: “Полина потеряна для меня!”” Новая утрата пробуждает доселе скрытое потрясение от смерти матери. К десяти годам она потеряла уже двух матерей.

В декабре у ученицы фиолетового класса, которая так хорошо начала учебный год, возникает постоянная головная боль, боль в боку и в сердце. Вся в прыщах, она теряет аппетит, у нее плохой сон. Во время свиданий сестра Агнесса от Иисуса беспокоится, что Тереза “выглядит всегда бледненькой”. У нее меняется даже характер. На этот раз Тереза не выбирает Марию третьей мамой. Разумеется, старшая исполняет эту роль, правда, весьма сурово. Младшая перечит ей каждый раз, когда та заставляет ее что-нибудь сделать. Случаются также “мелкие перебранки с Селиной”.

Игуменья все подметила верно. Ни на что не жалуясь, девочка, которой недавно исполнилось десять лет, продолжает жить своей обычной жизнью. С Селиной они поменялись ролями: в свои четырнадцать лет та стала хитрой шалунишкой, Тереза же — “ласковой, но крайне плаксивой девочкой”. Отсюда и всевозможные ссоры, рассказы о которых доходят до ушей сестры Агнессы. Она советует старшей чаще уступать.

Перед пасхальными каникулами 1883 года Луи Мартен решил провести Страстную неделю в Париже вместе с Марией и Леони. В это время Тереза с Селиной живут у Геренов. Как-то раз Мария, дочь Геренов, произнесла по-детски жестокие слова. Когда Тереза назвала тетю “мамой”, ее двоюродная сестра живо отреагировала: “Это моя мама, а не твоя. У тебя больше нет мамы”.

Няня, Марселина Юзе, стала свидетельницей “нервной дрожи, за которой следуют приступы страха и галлюцинации, повторяющиеся по несколько раз в день. Между ними у больной страшная слабость, ее нельзя оставлять одну. После приступа она совершенно отчетливо помнит все, что происходило”. Жанна Герен пишет так: “Во время самого сурового периода болезни были многочисленные приступы с судорогами: она совершала такие вращательные движения, на которые была совершенно неспособна в нормальном состоянии”. “Болезнь проходила в такой тяжелой форме, что по человеческим понятиям я не должна была поправиться”.

Настроение в доме мрачное. Да еще Тереза непрестанно повторяет, что хочет присутствовать на церемонии облачения Полины, назначенной на шестое апреля. При больной стараются не говорить о кармелитке.

Вопреки всяческим ожиданиям, шестого числа, утром в пятницу, после чудовищного приступа больная встает “исцеленной” и вместе со всей семьей отправляется в Кармель. Ей не разрешают присутствовать на церемонии, но в переговорной она садится на колени своей вновь обретенной матери и осыпает ее всевозможными ласками. Весь день она выглядит оживленной и радостной. Окружающим кажется, что они видят сон. В экипаже она возвращается в Бюиссоне. Несмотря на все отнекивания — “я совершенно здорова”, — ее укладывают в постель.

На другой день болезнь возобновляется с новой силой. “Я делала и говорила то, чего не думала. Казалось, я непрерывно бредила, произносила бессмысленные слова; и все же я уверена, что мой разум ни на минуту меня не оставлял... Часто казалось, что я в обмороке, поскольку не могла даже пошевелиться, и тогда можно было делать со мною все, что угодно, можно было даже убить, но в то же время я слышала все, что говорили вокруг”.

Мария почти неотлучно находится рядом с больной, ухаживает за ней и утешает “с материнской заботой”. Она тоже становится свидетельницей галлюцинаций. Доктор Нотта говорит уклончиво, но с явным беспокойством: “Это совсем не истерия...” Может быть, это хорея Сиденгама, называемая в простонародье “пляской святого Витта”? Господин Мартен задается вопросом, умрет ли его “несчастная девочка, похожая на умалишенную”, или же останется такой на всю жизнь?

Вся семья молится в едином порыве с кармелитским монастырем. Заказаны девятидневные мессы (новена) в храме Божией Матери Победительницы — эта парижская святыня очень почитаема Мартенами и Геренами. Взывают о чуде. В спальне Марии, куда уложили Терезу, поставили статую Пресвятой Богородицы, которая повсюду следует за семьей.

Болезнь утихает лишь в те редкие мгновения, когда Тереза получает письмо от Полины. Она читает и перечитывает эти письма, заучивает их наизусть. Дядя-аптекарь сердится, увидев, что одна из кукол племянницы одета, как кармелитка. Было бы лучше ничем не напоминать девочке о Кармеле, чтоб она позабыла о нем!

Положение безвыходное...

Тереза еще остается психически неустойчивой, и окружающие пребывают под большим впечатлением от этой страшной болезни. Доктор предостерегает семью от любого волнения, вредного для ребенка, и каждый старается приласкать ее. “Остерегайтесь рецидива! Не надо ей противоречить!” — таково негласное предписание, которое не способствует взрослению Терезы.

Двенадцать лет спустя Тереза так объяснит свою болезнь: “Она исходила, несомненно, от дьявола, разгневанного поступлением Полины в Кармель. Он хотел выместить на мне тот ущерб, который наша семья должна была нанести ему в будущем”. И она добавляет: “Душа моя была так далека от зрелости”.

В конце мая Тереза наконец может снова пойти на свидание в переговорную Кармеля. Ей очень к лицу черное платье, надетое из-за траура по бабушке Мартен, которая скончалась 8 апреля, во время ее болезни.

Но исцеление стало для девочки источником сугубого внутреннего мучения.

Она пообещала себе сохранить в тайне улыбку Богородицы. Мария же все у нее выведала и рассказала кармелиткам. Всеобщий восторг. В переговорной монахини разглядывают сподобившуюся чуда девочку и засыпают ее вопросами: “Как выглядела Пресвятая Дева? Какого цвета одежды были на Ней? Как в Лурде? Было ли сияние?..” Тереза смущена. Ее радость переходит в тревогу, ей кажется, что она предательница. Она больше не может смотреть на себя “без отвращения”.

Чувство вины увеличивается еще и по причине сомнения, которое будет изводить ее на протяжении пяти лет: не притворялась ли она, демонстрируя симптомы своей странной болезни? Ей будет казаться, что она всех обманывала. Напрасно она говорит об этом с Марией и духовником, аббатом Дюселлье, — никто не может ее успокоить. “Только на Небе я смогу рассказать о том, что выстрадала!”

Выздоравливающую Терезу из осторожности пока не заставляют ходить в школу. Впервые она проводит большие каникулы за пределами ограниченного мирка Лизье. Чтобы отпраздновать исцеление, ей предстоит совершить “выход в свет”.

В первый раз она возвращается в Алансон, в город своего детства. Паломничество на могилу матери проходит без происшествий. На улице Сен-Блез она не находит привычного однообразия. Введенная в круг отцовских знакомых, старой доброй алансонской буржуазии, она ездит “из замка в замок”: к Роме в Сен-Дени-сюр-Сартон, к госпоже Монье в Грони, где, как амазонка, катается на лошади, к Рабинелям, у которых небольшой замок Ланшаль в Семале — там она встречается с семьей Розы Тайе. “Все вокруг было пронизано счастьем; меня радостно принимали и лелеяли, мною восхищались”. И везде друзья восклицают: “Мы видели, что уехал ребенок, а теперь встречаем хорошенькую девушку!” Отец гордится ею. “Уверяю тебя, моя принцесса — это высокая стройная девушка”, — пишет он своему другу Ногриксу.

В свои десять с половиной лет она никого не оставляет равнодушным: у нее длинные светлые волосы и глаза цвета морской волны. О ее страшной болезни упоминают лишь вскользь. Она выглядит совершенно здоровой и веселой и хорошо себя чувствует в этом новом для нее мире. “Признаться, такая жизнь была мне приятна. В десять лет сердце легко поддается обольщению”. Она предчувствует, что вполне могла бы пойти по тому простому пути, которым следуют окружающие ее алансонские девушки. Она думает о Полине в бедном маленьком монастыре. Потом она прокомментирует эти каникулы так: “Может быть, Господу было угодно показать мне мир сей прежде, чем Он впервые посетил меня, чтобы я свободно выбрала путь, по которому мне предстояло следовать”.

22 августа Тереза знакомится с отцом Альмиром Пишоном, иезуитом, родом из Орна, которого Мария избрала себе в духовные руководители и теперь превозносит до небес. Священник отмечает, что юная девушка хорошо выглядит. По указанию господина Мартена она обнимает его и целует, чтобы отблагодарить за молитвы во время ее болезни. В октябре 1883 года возобновляются занятия в пансионе, в том же фиолетовом классе, но во втором отделении. Наконец-то настает этот год — год первого причастия. Она полностью погружается в приготовления, оставаясь всегда первой по катехизису. Аббат Домен ценит “маленькую ученую”, которой составляет немало труда принять некоторые положения. Например, она возмущена тем, что младенцы, умершие до крещения, могут лишиться неба!

Не менее интенсивная подготовка ведется и со стороны Кармеля. С февраля по май 1884 года каждую неделю в Бюиссоне приходят письма от Полины. Кармелитка составила небольшую книжицу, указывающую, какие жертвы надо ежедневно приносить ради Христа, какие молитвы Ему возносить. Мария дополняет подготовку: заставляет Терезу молитвенно размышлять над брошюркой “Об отречении”, явно предназначенной для более старшего возраста. “Каждый день я стараюсь сделать больше, чем могу, и делаю все от меня зависящее, чтобы не упустить ни единой возможности”, — пишет Тереза Полине.

С 1 марта по 7 мая она насчитывает 1949 “принесенных жертв”, то есть в среднем по 28 в день. Она повторяет 2773 раза предложенные сестрой молитвы, то есть ежедневно по 40 раз.

А сама кармелитка готовится к принесению монашеских обетов. Оба торжества назначены на 8 мая. Для Терезы это “безоблачный” период.

В своем дневнике Тереза вкратце записывает наставления аббата Домена. Названия весьма красноречивы: ад, смерть, недостойное причастие, страшный суд. Повествования, раскрывающие смысл этих подзаголовков, повергают Терезу в ужас. Кто знает, — угрожает проповедник, — не умрет ли какая-нибудь из воспитанниц ранее четверга? И правда, аббат не может продолжать свои ужасающие объяснения: скоропостижно умирает мать Сент-Екзюпер, настоятельница монастыря!

Наконец наступает долгожданный день, к которому она готовилась целых четыре года. Все предложенные Полиной подсчеты забыты, улетучились страхи, навеянные отцом-проповедником! Те слова, которые Тереза использует для описания первой встречи с Господом, имеют совершенно иную тональность. “Как же сладок моей душе был этот первый поцелуй Господа! Это был поцелуй любви. Я чувствовала себя любимой и говорила: “Я люблю Тебя и вверяю Тебе себя навеки”. Не было ни прошений, ни борьбы, ни жертв; уже давно Господь Иисус и бедная маленькая Тереза, взглянув друг на друга, поняли все... Этот же день принес не обмен взглядами, а слияние, когда больше не было двоих, и Тереза исчезла, словно капля воды, потерявшаяся в океанских глубинах. Остался один Господь, Он был Царь и Владыка”.

Такая непостижимая для окружающих глубина, несомненно, была следствием привычки “не ведая, творить умную молитву”, которая тайно наставляла ее гораздо лучше, чем отец Домен. Она часто обращалась к одной наставнице: “Сестра Маргарита, мне бы очень хотелось, чтобы вы научили меня умной молитве”. В свою очередь, Мария, находя ее и так “достаточно набожной”, не уступала просьбам Терезы и не разрешала ей молиться по полчаса и даже по четверти часа. Но кто мог запретить Терезе прятаться за пологом между стеной и кроватью и думать “о Господе Боге, о жизни... о Вечности...”?

Но потрясающая глубина первого причастия не мешает ей твердо стоять на земле. Ей очень понравился семейный праздник, красивые часики и многочисленные подарки, среди которых было “шерстяное бело-кремовое платье, отделанное гранатовым бархатом, и такого же цвета соломенная шляпка, украшенная огромным гранатовым пером”.

Тереза мистична и реалистична, как настоящая нормандка. В одном их своих дневников она безо всякого перехода отмечает: “Одолжила Селине 20 франков. О! Только Ты, Господи, — и этого довольно!”

У маленькой причастницы развивается сильная жажда Евхаристии. “Только Господь мог насытить меня”. В то время причащаться можно было лишь с разрешения духовника. У Терезы духовник оказался довольно щедрым: отмечая каждое причастие, с 8 мая 1884 года по 28 августа 1885 года исповедница сделала двадцать две записи.

В этот день Тереза чувствует, что в ее сердце рождается “огромная жажда страдания” и уверенность в том, что ей уготовано великое множество крестов. Во время причастия она будет повторять молитву из “Подражания Христу” (своей настольной книги): “Боже мой, неизреченная сладость, обрати мне в горечь всякое плотское утешение!” Она повторяет эти слова, не очень их понимая, “как дитя, которое произносит слова, внушенные ему другом... До сих пор я страдала, но не любила страдание; с этого дня я почувствовала настоящую любовь к нему”.

В этом году она обрела так много благодатных милостей, связанных с Евхаристией, что душевная мука, порожденная болезнью, полностью исчезла.

Через три недели она с радостью начинает новые двухдневные реколлекции в монастыре: монсеньор Югонен будет совершать таинство миропомазания, Леони станет ее восприемницей. Это “таинство любви” приводит ее в полное восхищение. Дух Святой дает ей “силы, чтобы страдать”.

26 числа того же месяца июня она получает долгожданную “собачушку-лохматушку”, которую уже давно просила у отца: симпатичный белый спаниель Том теперь всегда будет с ней — это сторож Бюиссоне и ее верный спутник.

Прекрасное лето 1884 года. Начиная с мая, Тереза много кашляет. Она подцепила коклюш. В августе ее отправляют на каникулы к бабушке Фурне (матери госпожи Герен) в Сен-Уан-ле-Пен, в десяти километрах западнее Лизье. Для Терезы это большая радость — снова оказаться в нормандской деревне, с ее лугами и речками. Она каждый день выпивает целую кружку парного молока на соседской ферме. Она рисует, играет с собачкой Бириби, гуляет в Тейльском лесу, иногда даже доходит до замка Гизо, бывшего министром у Луи-Филиппа, а теперь покоящегося на деревенском кладбище. Госпожа Герен пишет мужу: “Личико Терезы все время сияет от счастья”.

После таких чудесных каникул она в октябре 1884 года отправляется во второй — оранжевый — класс. Ее наставницу зовут мать Сен-Леон. Закончилось благодатное время первого причастия. По-прежнему самая младшая, она страдает от недисциплинированности девочек, пренебрегающих правилами распорядка. Ей нравятся катехизис, по которому она первая, “стилистика” и история. Слабыми местами остаются арифметика и орфография. Если она не получает ярко-красный значок отличия, награду первой ученицы, то заливается слезами. “Утешить ее невозможно”. Еще у нее есть склонность подсказывать подружкам, теряющим дар речи, когда задают вопросы. Когда мать Сен-Леон примется писать воспоминания, то больше ничего не сможет рассказать об этой ласковой и чувствительной ученице.

На пасхальные каникулы, с 3 по 10 мая, она снова увидит море в Довилле на “Розовой даче”, арендованной дядей Гереном. Ей двенадцать с половиной лет. Оставшаяся в Бюиссоне Мария все еще зовет ее “большим ребенком”. Тереза, несомненно, им и остается, потому что, увидев, какие ласки расточает госпожа Герен своей дочери Марии, пытается, в свою очередь, хныканьем добиться того же. Но ее расчет неверен. Этот урок она запомнит на всю жизнь и потом будет говорить, что навсегда исцелилась “от желания привлекать к себе чье-либо внимание”. Ее головные боли, скорее всего, были вызваны морским воздухом, сильно насыщенным йодом.

Она возвращается в Лизье, чтобы подготовиться к тому, что тогда называли “вторым причастием” или обновлением таинства. И снова аббат Домен проводит подготовительные занятия. Тереза опять берет свой прошлогодний дневник. Тон наставлений не меняется. Второе, например, такое: “То, что рассказал нам отец аббат, было очень страшно, он говорил нам о смертном грехе...” Третье наставление — о смерти. Но на этот раз никто не умрет и не прервет наставлений, впечатление от которых так непохоже на то, что Тереза переживает во время причастия.

Для нее, такой еще слабенькой, это уж слишком. Внезапно просыпаются ее душевные муки, и начинается “ужасная болезнь духовной скрупулезности. Надо пройти через подобное мучение, чтобы его понять. Невозможно выразить, что я вытерпела за полтора года...”.

Единственная помощь: Мария, последняя мама, оставшаяся в Бюиссоне. Как поведать Полине обо всем своем ничтожестве прямо в переговорной Кармеля? Особенно если некоторые угрызения совести касаются целомудрия. Полина — кармелитка, а значит, святая и такая далекая, что для младшей сестры она как будто умерла.

Каждый день, когда ее причесывают (чтобы сделать приятное отцу, Мария ежедневно ее завивает), Тереза со слезами поверяет все свои горести старшей сестре, ставшей для нее “необходимой, единственной советницей”. Тереза заставляет себя рассказывать все, включая даже “сумасбродные мысли”. Самые простые рассуждения и поступки становятся для нее поводом к смущению. Удивителен тот факт, что священники, у которых она исповедовалась (аббат Домен, потом, после ухода из школы, аббат Лепеллетье), ничего не знали о ее “скверной болезни”. Она слепо слушает старшую сестру, которая указывает ей, в чем нужно каяться на исповеди.

Затем она живет на Розовой даче в Трувилле, на улице Шарлемань. Пятнадцать дней на берегу моря вместе с Селиной! Какое счастье! На пляже Тереза с голубыми лентами в волосах выглядит очень хорошенькой. Но, посчитав себя слишком кокетливой, она кается на исповеди.

В это время Луи Мартен вместе с аббатом Шарлем-Мари, викарием церкви Сен-Жак, отправляется в далекое путешествие по Центральной Европе до самых Балкан, через Мюнхен и Вену. В Константинополе они отказываются от поездки в Иерусалим и возвращаются через Афины, Неаполь, Рим и Милан. Для девочек Мартен время с 22 августа до середины октября тянется очень медленно, и Том в своей конуре скучает по хозяину.

Вся семья торопится на вокзал, чтобы встретить великого путешественника, который долгими зимними вечерами будет рассказывать об увиденных им чудесах. “Я люблю длинные вечера, когда мы всей семьей собираемся у потрескивающего камина”, — пишет 3 декабря 1885 года его младшая дочь в домашнем сочинении.

5 октября в понедельник она снова идет в школу, и тоска безысходности опять наваливается на нее. На этот раз происходит то, чего она так опасалась: она остается одна. Селина закончила свое обучение, а Мария Герен часто болеет и больше не ходит в школу. Здесь больше нет “Бесстрашной”, ставшей главой “Детей Девы Марии”, которая при необходимости может защитить сестру и побыть вместе с ней. Напряжение Терезы еще больше усиливается оттого, что год начинается с наставлений. К счастью, отец Домен проводит только одно занятие. Но, судя по записям Терезы, сменивший его проповедник настойчиво продолжает в том же духе.

Прилежная ученица теперь более обычного предрасположена к слезам. Мать Сен-Леон отмечает: “Я прекрасно помню, что лицо ребенка выражало такую тоску, что я была поражена”. Чтобы избавиться от одиночества, она тщетно пытается подружиться с ровесницами и даже с одной наставницей. “Моя любовь осталась непонятой”.

Второго февраля 1886 года ее принимают послушницей в общество “Детей Девы Марии”. Но из-за постоянной головной боли она часто пропускает занятия. В начале марта г-н Мартен решает забрать девочку из пансиона. Таким образом, она не закончила, как Селина, обычный курс обучения, включающий еще два старших класса.

Для тринадцатилетней ученицы начинается новая жизнь: несколько раз в неделю ей преподает уроки частный преподаватель. Госпожа Папино, дама пятидесяти лет, живет рядом с Геренами на площади Сен-Пьер. Три-четыре раза в неделю она принимает Терезу у себя дома. Ученица рассказывает: “Это была добрая, очень образованная дама с манерами старой девы”. Проживала она вместе с матерью и кошкой Моноти. В гостиной “со старинной мебелью” барышня Мартен знакомится с совершенно иным миром, непохожим на монастырский пансион. Нередко уроки прерываются визитами. Здесь часто сплетничают, но бывают и такие вопросы: “Кто эта хорошенькая девушка? Какие красивые волосы!” Уткнувшись носом в книгу, юная особа слышит все и краснеет от удовольствия.

Теперь Тереза гораздо свободнее распоряжается своим временем. Она наводит свой порядок в одной из мансардных комнат в Бюиссоне. “Это был настоящий кавардак”: огромная полная птиц клетка, растения, аквариум с красными рыбками, фигурки святых, всевозможные коробочки, корзиночки, куклы, книги... На стене — портрет Полины. В этой комнате она проводит многие часы, учится, поглощает столь любимые ею книги, размышляет, молится.

В июне она снова приезжает в Трувилль, на Сиреневую дачу, но ненадолго. Оставшись в одиночестве (т.е. нет никого из Бюиссоне), она начинает грустить и заболевает. Сильно встревоженная тетя отвозит племянницу в Лизье, а та, едва приехав, сразу же выздоравливает. “Это оказалась просто ностальгия по Бюиссоне”, — признается она.

На эмоциональной устойчивости Терезы плохо сказывается предстоящая разлука. Единственная опора и поддержка, единственная советница собирается покинуть ее. В августе Тереза узнает, что настала очередь Марии поступить в Кармель Лизье. Отец Пишон дал согласие. Это уж слишком! “Когда я узнала об уходе Марии, моя комната утратила свое очарование”.

Она могла бы возненавидеть Кармель, который забирает у нее одну опору за другой, Кармель со свиданиями в переговорной, где она так сильно страдает. Однако она все так же мечтает, что когда-нибудь сама туда поступит, но не ради обретения Полины и Марии, а потому что Господь призывает ее.

Она опять переживает состояние, хорошо знакомое еще с ухода Полины. Она ни на минуту не отходит от Марии, без конца стучится в ее комнату, все время обнимает ее и целует. Но и сам господин Мартен едва может скрыть свое страдание. Он-то надеялся, что его любимица, “его сокровище”, никогда не оставит его. Не меньшее удивление царит и в семье аптекаря. Никто не ожидал, что вольнолюбивая “цыганочка” (еще одно имя, которое дал ей отец) последует по монашескому пути.

В довершение всех несчастий Леони, встретившись с монахинями-клариссами с улицы Полумесяца (куда часто ходила мама), уговорила аббатиссу прямо сразу же принять ее в монастырь! Это произошло 7 октября. Отец пытается успокоить разгневанную Марию. По возвращении в Лизье все пребывают в полном замешательстве. Дядя Исидор полагает, что Леони не замедлит вернуться в Бюиссоне.

Через восемь дней, в день празднования святой Терезы Авильской, Мария присоединяется к сестре Агнессе от Иисуса в Кармеле. Там она становится сестрой Марией от Святого Сердца.

Эта невольная молитва Терезы вырвалась, словно сигнал бедствия. Потерянная девочка обратилась к детям. “Ответ не заставил себя ждать: сладостными волнами мир стал заполнять мою душу, и я поняла, что если я была любима на земле, то тем более любима на небе... С этого времени мое благоговение к моим маленьким братьям и сестрам лишь возрастает...”

Никогда она не забудет пережитого исцеления. Но если мучившие ее сомнения внезапно исчезли — повышенная чувствительность по-прежнему оставалась. На свиданиях в Кармеле по четвергам она все так же плачет. Мария упрекает ее в этом. Она плачет по любому поводу, а потом “рыдает из-за того, что рыдала”. Любые доводы бесполезны. “Я была действительно невыносима из-за своей чрезмерной чувствительности”.

Скоро ей должно исполниться четырнадцать лет. Она сильно выросла и, чтобы не сутулиться, должна делать упражнения на кольцах. Но особой активности она не выказывает. Их общую спальню убирает Селина, Тереза же не принимает участия в уборке дома. Иногда она “предпринимает попытку” застелить кровать и заносит вечером цветочные горшки из сада домой. Если Селина не обращает на это внимание, она начинает хныкать.

“Я была всего лишь дитя, которое, казалось, всегда подчинялось чужой воле”. Она вращается в круговороте событий, “не зная, как выбраться”, и “пребывает еще в таком младенческом возрасте”.

И вот этот-то подросток беспрестанно мечтает о поступлении в кармелитский монастырь с его суровой жизнью! Она только об этом и думает, правда, ясно осознавая, что не понимает, как сможет “мужественно” жить согласно строгим наставлениям испанской Матери. Как она, такая слабая и чувствительная, сможет стать достойной дочерью святой Терезы Авильской, которой хотелось видеть послушниц сильными и решительными? Необходимо чудо, чтобы она изменилась.

И в подтверждение того, что монашеская жизнь совсем непроста, первого декабря в доме снова появляется двадцатитрехлетняя Леони, вся в экземе, с коротко остриженными волосами под мантильей. Семь недель жизни среди кларисс в Алансоне одержали верх над ее горячим желанием. Обе сестры делают все, чтобы помочь ей преодолеть собственное поражение и унижение.

Семья продолжает жить по заведенным традициям, которые к концу 1886 года никого не вдохновляют. В Рождественскую ночь Луи Мартен и три его дочери отправляются на полуночную мессу в церковь Сен-Пьер.

“Дитя” — так оценивает свою сестру Селина, и традиционные башмачки с подарками ставятся на Рождество перед камином. Для четырнадцатилетней Терезы еще раз устраивают такое развлечение. Поднимаясь по узенькой лестнице, она слышит, как уставший отец говорит Селине: “К счастью, это наконец-то в последний раз!” Увидев слезы на глазах Терезы, сестра понимает, что рождественский ужин испорчен, и советует ей не спускаться сразу же вниз.

Но именно в это мгновение все внезапно меняется. Тереза берет себя в руки, вытирает слезы, спускается и с радостным видом начинает разворачивать свертки. Селина крайне поражена!

Там, на лестнице, ее младшая сестра полностью изменилась. Ее вдруг наполнила новая, неизвестная доселе сила. Она “уже не та. Господь изменил ее сердце!”. Ночь в ее душе превратилась “в потоки света”. Рассказ об этом “обращении” был написан в 1895 году. Девять лет спустя сестра Тереза от Младенца Иисуса уже могла судить о незыблемости своего внезапного преображения. Для нее не остается никакого сомнения: это “небольшое чудо”. “В одно мгновение Господь совершил то, что мне не удавалось на протяжении десяти лет, посчитав, что моей доброй воли, никогда не подводившей меня, вполне достаточно”.

Этот день — 25 декабря 1886 года — она считает переломным моментом, открывающим собою третий, “самый прекрасный” период ее жизни. После девяти мучительных лет (особенно с 1881 по 1886 год) Тереза “вновь обрела душевную силу, которую потеряла” со смертью матери и, как сама она говорила, “теперь уже ей предстояло сохранить ее навсегда”!

В эту ночь произошло нечто поразительное между Младенцем в яслях, Который облекся в человеческую слабость, и маленькой Терезой, которая стала сильной. Это была Евхаристическая благодать: “мне посчастливилось в эту ночь приобщиться Богу сильному и крепкому”.

В одно мгновение она была освобождена от детских недостатков и несовершенств. Эта благодать помогла ей повзрослеть, стать более зрелой. Иссяк источник ее слез. “Начиная с этой благословенной ночи, я не была побеждена ни в одном сражении. Наоборот, я шла от победы к победе и начала, так сказать, “бег исполина” (Пс 18,3)”.

В эту ночь родилась другая Тереза Мартен. “Господь так изменил меня, что я сама больше не узнавала себя”. Или, вернее, Он вернул ее ей же самой и вывел из многолетнего кошмара, в котором самыми страшными были странная болезнь и навязчивые приступы мучительных сомнений. В Алансоне она не была такой. Ее истинный характер не допускал хныканья, расплывчатых мечтаний и проявлений слабой воли. И она снова стала той, кем была на самом деле. После улыбки Богородицы и заступничества маленьких сестер и братьев в судьбе Терезы произошло решающее событие: ее окончательно освободил Рождественский Младенец — Бог крепкий. Отныне она навсегда будет знать, что Бог спас ее, Терезу, от кораблекрушения. Неколебимое знание, полученное из собственного опыта. Теперь она во всеоружии.

Если такое кардинальное изменение не было сразу замечено окружающими, за исключением Селины, то физическое взросление Терезы очевидно для всех. 2 января ей исполнилось четырнадцать лет. “Как выросло мое дитя...” — вздыхает за решетками Мария. Кузина Жанна теперь называет ее “большой Терезой”. А в июне на пляже в Трувилле из-за светлых кос ее примут за “высокую англичанку”.

В 1887 году наступает пора становления: она стремительно развивается. Развитие физиологическое и эмоциональное идут рука об руку. “Я находилась в самом опасном для девушек возрасте”. В ней живет горячее желание любить и быть любимой. Материнские чувства выражаются в ее отношении к двум сироткам, нашедшим приют в Бюиссоне; девочкам еще нет и шести лет. Терезу восхищает их наивность и доверчивость к “взрослой барышне”.

Не отстает и ее умственное развитие. “Стал развиваться мой ум, освобожденный от скрупулезности и чрезмерной чувствительности. Я всегда любила величие и красоту, но в этот период меня охватило сильное желание познавать”. Интеллектуальный уровень уроков госпожи Папино оставляет желать лучшего. У себя в мансарде Тереза собирает разные книги по истории и естествознанию. Ей интересно все. Но скептические по отношению к науке советы “Подражания Христу” (ее путеводителя) удерживают ее от безоглядного стремления к знаниям. Она крепко держит себя в руках.

В довольно традиционных сочинениях юной девушки проскальзывают отдельные откровения, указывающие на ее вкусы. Она часто возвращается к тем радостям, что дает природа. “Городская суматоха” ей не подходит. “Если мои мечты осуществятся, то в один прекрасный день я перееду жить в деревню. Когда я думаю об этом, то мысленно переношусь в очаровательный залитый солнцем домик, в котором все окна выходят на море”. Она представляет, что живет одна, у нее есть корова, ослик, ягнята, куры и другие домашние птицы. Ее маленький домик стоит неподалеку от церкви, куда по утрам она ходит на мессу. Потом на своем ослике она отправляется навещать бедняков, везет им “продукты и лекарства”. Короче говоря, ее уединенная жизнь среди красот нормандской природы состоит из молитв и дел милосердия.

С января по май Селина берет уроки рисования у мадемуазель Годар. Тереза же учится рисовать у сестры: натюрморты, бюсты, полевые пейзажи. Они вместе лепят из глины. Младшей тоже хочется брать уроки у мадемуазель Годар, но когда ей намекнули, что она вовсе не так способна, как ее сестра, она сразу успокаивается.

Два раза в неделю она по необходимости ходит на собрания, которые ей вменили в обязанность, чтобы вступить в общество “Детей Девы Марии” (в конце концов ее примут туда 31 мая). В монастырском пансионе у нее нет знакомых учениц. Ее единственное убежище — церковные хоры, где она проводит долгие часы перед Святыми Дарами. Здесь находится ее “Единственный Друг”. Тематический уровень подготовительных собраний совершенно не соответствует вопросам, которые она ставит перед собой. Однажды в мае, вопреки обыкновению, она решается попросить у отца одну книгу, недавно напечатанную в Кармеле: “О конце этого мира и тайнах будущей жизни”, девять лекций аббата Арменжона, каноника Шамбери, бывшего преподавателя Священной Истории (1881 год).

На 280 страницах и особенно в седьмой лекции “О вечном блаженстве и сверхъестественном видении Бога” девочка находит синтез откровения и традиции, описанный с совершенно иных позиций, чем наставления отца Домена. “Все истины веры, все тайны вечности погружали мою душу в неземное блаженство”. Она переписывает самые интересные страницы и, в частности, размышления о “совершенной любви”. “Чтение этой книги стало еще одной из великих милостей моей жизни”.

Всеми открытиями она делится теперь с Селиной — новой своей наперсницей. Внезапная перемена, случившаяся с Терезой, сблизила обеих сестер. “Одна душа, если можно так выразиться, жила в нас; на протяжении нескольких месяцев мы обе наслаждались самой приятной жизнью, о какой девушки только могут мечтать. Все вокруг отвечало нашим вкусам, нам была дана полная свобода. Наконец, я бы сказала, что наша жизнь была идеалом счастья на земле...”

Этим летом вечера они проводят на бельведере: юные девушки беседуют под луной. “Мне кажется, что мы получали милости того же высокого порядка, что и великие святые”. Она цитирует диалог святого Августина и святой Моники перед вратами Остии. “Уже было невозможно сомнение, уже стали ненужными вера и надежда, ибо любовь помогала нам найти на земле Того, Кого мы искали”.

Тереза, кажется, стала даже опережать свою сестру. В ней просыпаются чисто женские свойства; не чужд ей и романтизм, столь характерный для ее возраста и той эпохи. Благодать Евхаристии продолжает преображать ее изнутри. Аббат Лепеллетье разрешил ей причащаться четыре раза в неделю, если же есть праздники — то пять раз. Это исключительное разрешение, которым она пользуется со всем пылом молодости, вызывает у нее слезы радости. “Я ощущала в своем сердце неведомые доселе порывы, порой у меня бывали настоящие восторги любви. Однажды вечером, не зная, как выразить Господу Иисусу свою любовь, свое желание, чтобы Он был любим и прославляем повсюду, я с болью подумала, что из глубин ада Он никогда не получит ни одного признания в любви. Тогда, чтобы порадовать Его, я сказала Господу Богу, что охотно согласилась бы туда погрузиться, дабы Он был вечно любим в этом богохульном месте... Когда любят, испытывают потребность говорить множество глупостей”.

Девичья восторженность? Нет, потому что речь идет не только о чувствах. Полностью изменилось ее поведение. Все эти милости приносят обильные плоды. “Упражнение в добродетели стало для нас (из милосердия она включает сюда Селину) приятным и естественным. Отречение стало казаться легким с первого же шага”.

Она дерзновенно не прибегает к внешней помощи, как ее сестры: у каждой есть духовный руководитель. Почему? Господь действует в ней напрямую, без посредника. У нее прямой и светлый путь. “Я проводила мало времени на исповеди и никогда ни слова не говорила о своих внутренних переживаниях”. Она пишет даже такое: “Если бы ученые, которые провели всю жизнь в научных исследованиях, пришли расспросить меня, то, несомненно, удивились бы при виде четырнадцатилетнего ребенка, понимающего тайны совершенства”.

Есть и другой знак, указывающий, что она не замыкается в сладостном самоанализе — одно непредвиденное событие окончательно направит ее внимание на других.

В Париже, в доме № 17 по улице Монтень, в ночь с 19 на 20 марта были чудовищным образом убиты две женщины и девочка. Об одной из них, Регине де Монтилль (настоящее имя Мария Реньо), знал весь светский мир Парижа из-за ее легкомысленного поведения, другой была служанка. Двенадцатилетняя девочка, несомненно, являлась дочерью первой. Все драгоценности исчезли.

Это тройное преступление наделало много шума. Через два дня полиция задержала в Марселе подозреваемого Анри Пранцини, тридцати лет, родившегося в Александрии. Улики против этого высокого и красивого авантюриста были неопровержимы. Однако он отрицал все. Пранцини не производил впечатления просто преступника. Он с наглостью выступал против свидетелей и судей. С марта по июнь не только французская, но и иностранная пресса внимательно следила за расследованием, упоминая о самых грязных подробностях. Процесс начался 9 июля, а через четыре дня Пранцини был приговорен к смертной казни.

Тереза слышит, что о нем говорят. У нее только одно желание: спасти его душу. В то время как все газеты, включая “La Croix”, называют его “гнусным мерзавцем”, “чудовищем”, “отвратительным животным”, для юной девушки он становится “первенцем”. Ради него она молится, умножает количество приносимых жертв, заказывает мессы с помощью Селины, конечно же, не упоминая при этом его имени! В конце концов сестра добивается раскрытия тайны, и они объединяют свои усилия. “В глубине сердца я ощущала уверенность в том, что наши желания будут выполнены. Но, чтобы придать самой себе мужества продолжать молиться за грешников, я сказала Господу Богу, что совершенно уверена в том, что Он простит несчастного Пранцини, а я настолько доверяю милосердной любви Иисуса Христа, что буду верить в это, даже если он не исповедуется и не подаст никакого признака раскаяния. Но я прошу у Него лишь “знак” покаяния, просто так, для моего утешения...”

31 августа на рассвете в тюрьме Гран-Рокетт Пранцини вплоть до подножия гильотины настаивает на своей невиновности и отказывается от услуг тюремного священника — аббата Фора. Но все же в самый последний момент он просит, чтобы ему дали распятие, и прямо перед смертью дважды прикладывается к нему.

На следующий день, вопреки запрету отца читать газеты, Тереза открывает “La Croix”, читает рассказ о смерти Пранцини и прячется, чтобы скрыть слезы. Ее молитва “исполнена буквально”! Получен просимый “знак” — явное свидетельство тех благодатных милостей, которые ниспослал ей Господь, чтобы привлечь ее к молитве за грешников: Пранцини припал губами к ранам распятого Христа, Чью кровь Тереза хотела собирать ради спасения мира.

Эта “исключительная милость” подтолкнет ее поскорее принять решение о поступлении в Кармель, где она будет молиться и отдаст свою жизнь ради спасения грешников. Если в качестве первенца Господь дал ей Пранцини — значит, будут у нее и другие дети.

Терять времени больше нельзя. Для нее огромное значение имеют даты, и она уже наметила день своего поступления: 25 декабря 1887 года, в годовщину ее обращения.

Но перед ее замыслом выстраивается целая вереница все более и более серьезных препятствий. И ей предстоит по очереди их преодолевать. “Божественный призыв был таким настойчивым, что, если бы даже понадобилось пройти сквозь пламень, я сделала бы это ради верности Господу”. Придется ей “с боем завоевывать крепость Кармель”.

Итак, предстояло сделать первый ход: получить согласие отца. Чтобы рассказать ему о своей тайне, она выбирает Пятидесятницу. Позволит ли он ей поступить в монастырь в пятнадцать лет, он, уже примирившийся с монашеским призванием Полины и Марии, и в тот момент, когда Леони после своей неудачной попытки у кларисс только что испросила его разрешения на поступление в монастырь Навещания в Кане? Да еще первого мая с ним случился небольшой приступ, в результате которого вся левая сторона несколько часов оставалась парализованной, но восстановилась благодаря быстрому вмешательству Исидора Герена. И у этого бледного изможденного человека “принцесса” будет просить о разрешении оставить его. Робея, она долго находилась в нерешительности. Целый день она молилась, чтобы обрести мужество и заговорить.

В конце дня, после вечерни, в саду Бюиссоне она обращается к нему со своей просьбой. В качестве возражения отец приводит только ее юный возраст. Но она быстро убеждает его в истинности и неотложности своего монашеского призвания. И “ее король” говорит, что Бог “оказывает ему великую честь, призывая к Себе его детей”. Затем он срывает цветок-камнеломку с невысокой стены ограды и протягивает его Терезе. Он объясняет ей, что этот беленький цветок — символ всей ее жизни. Она принимает этот дар как святыню и вкладывает его в “Подражание”, с которым никогда не расстается. Обрадованная отцовским согласием, она не сомневается, что желанная цель близка.

“Высокая англичанка” хорошо проводит каникулы. Вместе с Жанной они снова встречают барышень Коломб и два раза в день ходят на пляж. “Вчера мы ходили на скалы за морской водой, Тереза даже разулась. Она по-прежнему чувствует себя хорошо и, надеюсь, тоже развлекается здесь”.

Но на пути к цели возникает непростое препятствие: дядя Исидор, опекун-надзиратель дочерей Мартен, накладывает свое вето на желание племянницы. В субботу 8 октября, через полгода после разговора с отцом, Тереза “с трепетом” входит в кабинет аптекаря. По-отечески ласковый, но совершенно непреклонный, он приводит разные благоразумные соображения в ответ на слезы Терезы: она еще слишком молода для “такой жизни философа”, да и весь город будет говорить об этом. Никаких скандалов — вот основная забота почетного гражданина Лизье. И пусть его племянница, у которой, несомненно, есть призвание к монашеству, даже не заговаривает с ним об этом раньше, чем ей исполнится семнадцать лет. И только чудо может заставить его переменить свое мнение.

В тот же день Тереза пишет письмо сестре Агнессе (которая посоветовала ей поговорить с дядей), чтобы рассказать о своем поражении. Между ними снова установилось глубокое взаимопонимание. “Молись за твою Терезиту, ты ведь знаешь, как она тебя любит; ты — ее наперсница”. Полина опять выступает на первый план и поддерживает младшую сестру в ее борьбе. Будущая послушница ощущает себя исполненной мужества, она уверена, что Бог не оставит ее.

Однако на протяжении трех дней (с 19 по 22 октября) она впервые испытывает внутреннюю сухость, молчание Бога. “Это была ночь, глубокая ночь души... Подобно Господу в Гефсиманском саду, я чувствовала себя одинокой и не находила утешения ни на земле, ни на небе. Казалось, Господь совсем оставил меня!” Для Терезы, которая с благодатной ночи Рождества видела столько света, это совершенно новый и сбивающий с толку опыт. Она больше ничего не понимает. Увидев ее в таком плачевном состоянии в переговорной Кармеля в пятницу 21-го, сестра Агнесса больше не может сдерживаться и пишет письмо дяде. Разумеется, она не хочет давать ему никаких советов, но просто описывает сложившуюся ситуацию. С ее точки зрения, здесь нечто совершенно “иное, чем детские обиды”.

Господин Герен всегда высоко ценил свою крестницу. Уже в субботу он меняет свое решение. Пускай Тереза поступает в Кармель!

Немедленная реакция Терезы: пойти к нему и разжалобить. 24 октября, в понедельник, она отправляется к нему вместе с отцом и Селиной. Служитель Церкви, недавно обжегшийся на подобном деле, — об этом сейчас столько разговоров в Лизье, — не склонен рисковать снова. Он тверд, как камень, но, безусловно, окончательное решение принадлежит епископу... Если только тот согласится...

Льет дождь. Тереза выходит заплаканная. Чтобы как-то ее утешить, отец обещает съездить к монсеньору в Байе. Дочь идет еще дальше: “Если он не захочет, то я дойду до Святого Отца!” “Я решила добиться своего”. В самом деле, почему бы и нет, ведь, несмотря на плохое самочувствие, ее отец записался в паломничество в Рим, организованное епархией Кутанса в честь юбилея папы Льва XIII?

В понедельник 31 октября Тереза надевает свое самое красивое белое платье и зачесывает волосы наверх, чтобы казаться старше. Отец везет ее в резиденцию епископа в Байе. “В первый раз в жизни мне предстояло нанести визит одной, без сестер, и визит этот был к епископу!”

Как только они вышли, дочь разрыдалась. “Мне казалось, что будущее навсегда разбито, и чем ближе к цели я подходила, тем более запутанными казались дела. Моей душе было горько, но был в ней и мир, ибо я искала только воли Божией”.

На следующий день после поражения состоялось очередное неутешительное свидание в переговорной Кармеля. Теперь у Терезы одна надежда на Папу Льва XIII. После выяснения основных деталей такой непростой затеи (от которой позднее сестра Агнесса попробует ее отсоветовать) она расстается с кармелитками. У них с Селиной остается всего два дня на подготовку к предстоящему событию — паломничеству в Италию.

Это путешествие для нее, как личности в период становления, пришлось как раз в пору. А в Лизье ходят разные сплетни: там склонны думать, что Луи Мартен отправился путешествовать с младшей дочерью, чтобы она забыла о монастыре.

Несмотря на то что сбор паломников назначен на 9 часов утра в воскресенье 6 ноября в нижней церкви собора на Монмартре, трое Мартенов уезжают уже 4-го в пятницу в три часа утра. Они хотят осмотреть Париж.

Двух дней недостаточно, чтобы увидеть все чудеса: Елисейские поля с кукольным театром, Тюильри, триумфальную арку на площади Звезды, Бастилию, Пале-Рояль, Лувр, магазины фирмы “Весна” с их знаменитыми лифтами, Инвалиды и т.д. Барышни Мартен сильно утомились. Их немного пугают многочисленные экипажи и трамваи: на каждой улочке можно угодить под колеса.

Терезу не привели в восхищение пересмотренные “чудеса столицы”. В ее воспоминаниях Париж — место совершенно особой милости. Господин Мартен решил остановиться в гостинице Булуа, невдалеке от храма Божией Матери Победительницы — семейной святыни, особо почитаемой с 13 мая 1883 года. Во время мессы 4 ноября Тереза была освобождена из плена сомнений, связанных с ее исцелением. Целых четыре года она носила в себе это сокровенное страдание. Здесь, у ног Божией Матери, она обрела свое счастье во всей его полноте и поняла, что Дева Мария — ее Мама. “Это действительно Она тогда улыбнулась мне и исцелила меня”. Да поможет Она Терезе поскорее поступить в Кармель — монашеский орден Божией Матери. Она предает в руки Пресвятой Девы свою чистоту, ибо (как ей и было сказано) предполагает, что это путешествие будет чревато испытаниями для ее монашеского призвания. И она не ошиблась.

На следующий день на Монмартре состоялась встреча паломников: первая совместная месса и распределение по группам. Сестры Мартен, пятнадцати и восемнадцати лет, жизнерадостные и красивые в своих светлых нарядах, не могли остаться незамеченными: они становятся всеобщими любимицами.

Стоимость путешествия (660 франков в первом классе и 565 во втором) разделила паломников, четвертая часть которых принадлежала к аристократии, на две категории. В этом “светском обществе” Тереза, обычно очень застенчивая, с удивлением чувствовала себя совершенно непринужденно.

Агентство “Любен” хорошо организовало путешествие: никаких ночевок в поездах, остановки в лучших гостиницах. Такая роскошь сильно удивляет юных Мартен, привычных к простой обстановке в Бюиссоне.

Специальный поезд отправляется от Восточного вокзала в понедельник утром, 7 ноября в 6 часов 35 минут, под проливным дождем. На следующий день путешествие продолжается по горам Швейцарии. Затаив дыхание при виде снежных вершин, озер, водопадов, висячих мостов, Тереза бегает от одного окна к другому. Будущая кармелитка не закрывает глаза на чудеса природы и вовсю пользуется случаем.

И вот, после таможни, наконец Италия! В тот же вечер они вливаются в многочисленные толпы, бродящие по сияющему огнями Милану. После утренней мессы на могиле святого Карла в кафедральном соборе с шестью тысячами статуй Тереза с Селиной преодолевают четыреста восемьдесят четыре ступени, ведущие на крышу собора. В солнечный четверг 10 ноября Мартены проходят по Мосту воздыханий, но Венецию Тереза находит “грустной”. После непродолжительной остановки в Падуе они отправляются в Болонью.

Никогда еще молодые люди не подходили так близко к Терезе. На протяжении всего путешествия она могла не раз убедиться, что не оставляет мужчин равнодушными, особенно в Италии. Такому опыту способствовало и общение с паломниками. “Там уже помышляли о свадьбах”, — отмечала Селина.

После короткой остановки в Лоретто, воскресным вечером 13 ноября цель наконец-то достигнута: “Roma! Roma!” Мартены расположились в гостинице “Южной”, в Риме они проведут десять дней. Первым делом осмотр достопримечательностей. В Колизее неустрашимые сестры заняты лишь преодолением преград, закрывающих путь к арене. Несмотря на оклики отца, младшая во что бы то ни стало хочет поцеловать землю, на которую стекала кровь мучеников. Она увлекает за собой и старшую. На коленях она молит о милости стать мученицей ради Христа. “В глубине сердца я почувствовала, что моя молитва услышана”.

Дни слишком коротки, чтобы все увидеть, всем полюбоваться. Самое сильное впечатление на нее произвели окрестности Рима: катакомбы, церковь святой Цецилии (отныне эта юная святая становится ее другом), церковь святой Агнессы...

“Я действительно была чересчур дерзновенна”. Будущая послушница не очень-то сдерживает себя, хотя ей известно, что генеральный викарий, аббат Реверони, внимательно следит за ней и слушает все, что она говорит, чтобы по возвращении доложить монсеньору. Она ведет себя совершенно естественно, согласно своей натуре, жадной до каждой святыни, которую можно увидеть и потрогать. Она не пропускает ни одной башни, ни одного купола, чтобы не вскарабкаться наверх, ни одного тюремного подземелья, чтобы не спуститься вниз. В кармелитском монастыре Санта Мария делла Виттория она проникает во внутреннюю галерею, и один пожилой монах тщетно пытается указать ей, где выход. “Я никак не могла понять, почему в Италии женщины могут быть так запросто отлучены от Церкви: каждую минуту нам говорили: “Сюда не ходите... Туда не входите, вас отлучат!..” Бедные женщины, как их презирают!”

Энтузиазм юных Мартен не нравится некоторым церковным деятелям. Когда поздним вечером, сидя на полу в гостиничном номере, они громко обсуждают события минувшего дня, отец Воклен стучит в стену, чтобы неугомонные болтушки наконец замолчали.

Будущая кармелитка делает смелое открытие: священники никакие не ангелы, а простые люди. До сих пор она сталкивалась с ними лишь тогда, когда они исполняли свои священнические обязанности. В Бюиссоне, как правило, священников не приглашали к столу.

И вот теперь она целый месяц находится вместе с семьюдесятью пятью отцами в поезде, в гостиницах, за трапезой. Она слышит их разговоры (не всегда поучительные, особенно после хорошего обеда), замечает их недостатки. В каждом храме она встречает итальянских священников. Двадцатидевятилетний аббат Леконт, викарий собора святого Петра, не отходит от сестер Мартен. Его “сердечная привязанность” (Селина) дает повод злым языкам к “пересудам”. И такое бывает в паломничествах...

Из полученного опыта Тереза делает выводы: “Суть своего призвания я поняла в Италии”. Молиться и отдать свою жизнь за таких грешников, как Пранцини, — это она понимала давно. Но в кармелитском ордене молятся в основном за священников. Это ей казалось странным, ибо их души представлялись ей “чище кристалла”! Но месяц, который она провела в близком общении с ними, показал ей, что они — “слабые и немощные люди”. “И если священники... крайне нуждаются в молитвах, стоит ли говорить о тех, кто “не холоден и не горяч”?”

И съездить в Италию — “не так уж это далеко для такого полезного знания...”.

Но цель поездки не забыта. Долгожданная аудиенция у Папы назначена на воскресенье 20 ноября. “Этот день... Как я стремилась к нему и, одновременно, боялась его. От него зависело мое будущее”. Ибо монсеньор Югонен не прислал никакого ответа.

Интенсивная переписка между Лизье и паломниками не делает тайны из предстоящего события: Кармель и Герены знают, что Тереза хочет обратиться к Папе. Сестра Агнесса вновь меняет свое мнение. 10 ноября она пишет сестре, как надо себя вести. Мария Герен, со своей стороны, извещает ее, что в Лизье молятся за нее так, что “ломаются скамеечки для молитвы”.

В субботу, 19-го, Тереза отвечает: “Завтра, в воскресенье, я буду говорить с Папой”.

Опираясь сложенными руками о колени Льва XIII, Тереза ждет решающее слово. После тщетных попыток заставить ее встать два стража силой поднимают ее и почти что относят к выходу. Крайне взволнованная Селина, в свою очередь, встает на колени. Она просит у Папы благословения для кармелитского монастыря в Лизье. Разгневанный аббат Реверони едва сдерживается: “Кармель уже благословили”.

Луи Мартен шел в группе мужчин и не видел этой сцены. Когда он приблизился к Льву XIII, главный викарий представил его как отца трех монахинь и ничего не сказал о том, что он также отец тех юных виновниц происшествия. Папа благословил “патриарха”, возложив свою руку на его голову.

Отец находит свою “принцессу” в слезах. Он старается ее утешить. Нет, все кончено, это далекое путешествие ничего не дало. Зачем надо было преодолевать столько препятствий, убеждать дядю, господина Делатройетта, монсеньора и вот теперь споткнуться о последнюю надежду — Святого Отца? В тот же вечер в Лизье уходит письмо, извещающее кармелиток о том, что двадцать лет спустя Селина назовет “едва ли не постыдным уничижением”, “фиаско”. Ее младшая сестра предлагает свою версию и так комментирует происшедшее: “Добрейший Папа такой старенький, что можно сказать, что он уже умер... Он почти ничего не может сказать, за него говорит аббат Реверони... Полина, я не могу выразить, что пережила: меня словно уничтожили, я чувствовала себя оставленной, и потом я так далеко, так далеко... Когда я пишу это письмо, у меня тяжело на сердце и хочется плакать. И в то же время Господь Бог не может посылать испытания, которые бы превышали мои силы. Он дал мне мужество выдержать это испытание, о, оно такое огромное... Но, Полина, я — маленький мячик Младенца Иисуса, и если Ему будет угодно проткнуть Свою игрушку, то Он совершенно свободен. Да, я хочу все, что Он только пожелает”.

Путешествие продолжается. Пока господин Мартен находится в Риме, его дочери осмотрят Помпею и Неаполь. Теперь уже все паломничество знает тайну Терезы. “L’Univers”, газета Луи Вейо, упомянула о происшествии во время аудиенции. Но уже в среду, 23-го, блеснул слабый луч надежды: пользуясь своим пребыванием в Риме, господин Мартен навестил брата Симеона, заведующего делами Братьев христианских школ, с которым познакомился два года назад, когда путешествовал по Европе, и рассказал ему о воскресных событиях. Семидесятитрехлетний старец пришел в восхищение от такого призвания к монашеской жизни. И вдруг — нежданный гость! Приходит чрезвычайно любезный аббат Реверони. Господин Мартен пользуется случаем, чтобы отстоять намерения своей дочери.

Утром 24 ноября — прощание с Римом. Когда паломники были в Ассизи, Тереза потеряла пряжку от пояса и из-за этого немного замешкалась. Все экипажи уже уехали! Остался только один — аббата Реверони. Очень любезно он подбирает отставшую девушку, которая становится вдруг такой маленькой в обществе всех этих важных господ.

Обратный путь лежит через Пизу и Геную. В Ницце главный викарий обещает девушке поддержать ее просьбу о поступлении в Кармель. Значит, надежда все-таки есть...

После восхождения на гору к Нотр-Дам-де-ля-Гард в Марселе и благодарственной мессы в базилике Фурвьер путешествие подходит к концу. Второго декабря в час ночи поезд с паломниками приезжает на Лионский вокзал в Париж. На этот раз Мартены торопятся вернуться в Лизье. И, едва приехав, спешат на свидание в переговорную Кармеля. Столько всего предстоит рассказать!

Через двадцать три дня уже Рождество, первая годовщина великой милости обращения. Как же теперь, после такого “поражения” в Риме, можно надеяться стать кармелиткой? Нельзя терять ни минуты.

Уже в субботу, 3 декабря, в переговорной не столько делятся бесчисленными впечатлениями, сколько уточняют стратегию дальнейшей борьбы. Аббат Лепелетье, встревоженный статьей в “l’Univers”, узнал о последних новостях: выходит, его юная исповедница хотела уже в этом году поступить в Кармель? Такая скрытность его не огорчает, он восхищен ее выбором. Зато отношения с верховным настоятелем оставляют желать лучшего. Он не хочет, чтобы кармелитки им управляли, и опасается подпольных дипломатических происков. 8 декабря в присутствии всей общины он резко возражает матери Женевьеве в ответ на ее просьбу о поступлении Терезы на Рождество: “Опять разговоры об этом поступлении! По всем этим настоятельным просьбам можно прямо-таки подумать, что спасение монашеской общины зависит от поступления этого ребенка! Но дело-то терпит. Пусть она поживет у отца до своего совершеннолетия... И прошу, чтобы по этому вопросу ко мне больше не обращались”.

10 декабря после тягостных переговоров с господином Делатройеттом, от которого мать Мария де Гонзаг выходит в слезах, на линии огня появляется дядя Герен. Но его встреча с настоятелем тоже терпит фиаско. Тереза набрасывает черновик письма к монсеньору Югонену, который затем просматривает и поправляет дядя. Письмо отправлено за десять дней до намеченной даты, равно как и другое, адресованное аббату Реверони, с напоминанием об обещании, данном в Ницце. С человеческой точки зрения сделано все, что возможно. Теперь остается только ждать.

Каждый день после мессы, на которой Тереза горячо молится, будущая послушница ходит вместе с отцом на почту за долгожданным ответом. Ничего...

Наступает Рождество 1887 года... Слезы на ночной мессе... Внезапно Тереза понимает, что испытание помогает ей укрепиться в вере и самоотречении. Нельзя навязывать Богу какие-либо сроки. Но, несмотря на всю горечь, она с удовольствием обновляет нарядную темно-синюю шляпку, украшенную белым голубем.

И наконец-то! Первого января, накануне ее пятнадцатилетия, приходит письмо от матери Марии де Гонзаг, в котором она передает ответ монсеньора Югонена: и это — “да”! 28 декабря он написал игуменье, чтобы она принимала решение самостоятельно.

Ну теперь-то уж можно, казалось бы, порадоваться?! Нет, ибо неожиданно возникает последнее препятствие... в самом Кармеле. Юная послушница сможет поступить в монастырь только в апреле, после Великого поста, который соблюдают здесь очень строго. “Я не смогла сдержать слез при мысли о столь длительной отсрочке”. Что же касается господина Мартена, то он не на шутку рассердился на переменчивую и непостоянную Полину. Ведь это она повлияла на мать игуменью, чтобы та отсрочила поступление младшей сестры.

Ко всем этим переживаниям прибавляется еще и возвращение домой Леони, не выдержавшей монастырской жизни в Кане. После второй неудачной попытки ее настроение и здоровье сильно ухудшились. Младшая сестра проявляет большую изобретательность, чтобы хоть как-то облегчить ей привыкание к домашней жизни.

Потихоньку жизнь в Бюиссоне входит в привычное русло. Тереза снова начинает брать частные уроки у госпожи Папино. Она размышляет о своем путешествии, которое “дало ей больше, чем все долгие годы учебы”. Ее ведь так интересовала история и вообще все прекрасное. И она смогла увидеть чудеса искусства, узнать многое из истории народов, из истории Церкви. Разумеется, она не стала специалистом в области культуры, зато собрала хороший багаж глубоких впечатлений: потом в Кармеле она с юмором будет воспроизводить оплошности итальянских экскурсоводов. В первый и последний раз она покинула пределы родной Нормандии, чтобы полюбоваться на дивные красоты чужой природы: на горные массивы Швейцарии и Италии, умбрийские и римские деревушки, на Ривьеру и Лазурный берег... Она увидела Париж, Милан, Венецию, Болонью, Рим, Неаполь, Флоренцию, Геную, Ниццу, Марсель, Лион... Ее опыт пополнился также знакомством с людьми иного социального положения. “Как интересно изучать мир, когда готовишься его оставить”. Но ни “великосветское общество”, ни все эти титулы, все эти “де” не ослепили ее. “Я поняла, что истинное величие в душе, а не в имени”.

Не менее важным было и познание самой себя. Она считала себя застенчивой и поверхностной. У нее оказалась возможность удостовериться в глубине своего преображения: с людьми она была очень любезна, весела, жизнерадостна, и с присущим ей чувством юмора всем делилась с Селиной. Тереза осознала, что она — женственна и красива. Перед ней мог бы открыться путь блестящего замужества. “Привязанность легко могла бы охватить мое сердце”. И теперь она “свободно” делает выбор: становится “узницей любви” за решетками Кармеля, “пустыни, где Господу Богу было угодно укрыть и ее”.

Двадцать девять дней паломничества оказались решающими и достаточными для подтверждения ее призвания. Она сама признается: “Там действительно было от чего пошатнуться неокрепшему призванию”. Сестра Агнесса была права, когда писала: “Ей всего лишь пятнадцать лет, но я думаю, что впечатления от этой поездки останутся у нее на всю жизнь, потому что у нее душа зрелого человека”. Она так изменилась за один только год!

Чтобы заполнить время ожидания, отец, который был всегда рад попутешествовать, предлагает ей совершенно исключительное паломничество: “Принцесса моя, не хочешь ли ты увидеть Иерусалим?” У нее возникает огромное желание посетить места, где жил ее Возлюбленный. Но в этом случае придется отложить ее поступление в Кармель. Она отказывается, ибо самое неотложное — обрести Господа там, где Он ее ждет.

В тот же самый день Селине, которой сейчас девятнадцать, будет сделано предложение.

То, что пережила Полина в двадцать лет, а Мария — в двадцать шесть, теперь переживает пятнадцатилетняя Тереза: она собирает вещи, навсегда прощается со своей комнатой, гуляет в последний раз по саду с прыгающим вокруг нее Томом. 8 апреля, в воскресенье, последняя семейная трапеза вместе со всеми Геренами. Прощай, Бюиссоне — здесь она прожила более десяти лет! Предстоит расставание с Леони, Селиной и, особенно, с папой.

На следующий день в 7 часов утра все идут на мессу в церковь Кармеля на улице Ливаро: не плачет только одна Тереза. Но у нее страшно колотится сердце. “Какое это было мгновение! Невозможно понять его, не пережив...”

У деревянной двери с двойным запором и засовами девушка встает на колени перед отцом. Он делает то же самое и, плача, благословляет ее. Дверь медленно открывается: вся община — огромные ниспадающие черные мантии — в сборе. Господин Делатройетт так и не смог примириться с поступлением в монастырь барышни Мартен. Его приветственные слова сразу же прервали рыдания родственников и обдали холодом всех собравшихся: “Ну вот, почтенные матушки, теперь вы можете спеть Te Deum! Как уполномоченный монсеньора епископа, представляю вам это пятнадцатилетнее дитя, поступления которого вы так жаждали. Желаю вам, чтобы она не обманула ваших надежд, но хочу также напомнить, что, если выйдет иначе, отвечать за это будете вы”.

Во время осмотра монастыря послушнице все кажется восхитительным. “С какой радостью я повторяла слова: “Это навсегда, я здесь навсегда!””

На следующий день ее отец пишет своим друзьям Ногриксам: “Тереза, моя принцесса, вчера поступила в Кармель! Один Бог мог потребовать подобную жертву; но Он помогает мне с такой силой, что, несмотря на слезы, мое сердце переполняет радость”.

“Бедный и маленький” — так описала его Мария, когда поступила туда. Внутренняя галерея из красного кирпича, трапезная, сад с каштановой аллеей... Да, этот монастырь, пятидесятилетие существования которого будет вскоре отмечаться, совсем невелик и довольно беден.

Монашеская община, принявшая Терезу Мартен, состоит из двадцати шести монахинь (средний возраст — сорок семь лет); все они хорошо знакомы юной послушнице: уже шесть лет она постоянно ходит сюда. И все-таки жить здесь — совершенно иное дело. Но Господь оказал ей “милость не иметь ни одной иллюзии при поступлении в Кармель”.

В XVI веке в жизни кармелитского ордена была произведена реформа святой Терезой Авильской, небесной покровительницей послушницы. Эта выдающаяся женщина, мистик и практик одновременно, основала небольшие “пустыньки”, в которых полностью отрезанные от мира монахини устремляются к Богу посредством личной молитвы (ежедневно два часа созерцательной молитвы) и молитвы соборной, действуя в радостной обстановке братской любви. Испанская основательница построила сбалансированную жизнь, полную здравого смысла, в которой над всем (включая даже упражнения по умерщвлению плоти, являющиеся лишь средством) главенствует любовь.

Сердце юной послушницы само устремляется к пятидесятичетырехлетней матери Марии де Гонзаг, урожденной Марии-Адели-Розалии Дави де Вирвилль. Ведь игуменья проявила столько интереса к своей Терезите и так сражалась за ее поступление! Ее благородство, высокий рост, обаяние, которым она, разумеется, пользуется, добрые отношения с семьей Мартен и та высокая оценка, какую дает ей духовенство Лизье, — все это привлекает к ней новую сестру, которая также привязалась и к уже совсем старенькой матери Женевьеве от Святой Терезы. Эта одна из основательниц монастыря в Лизье (в 1838 году) последние четыре года непрерывно болеет, страдает и молчит. Многие, в том числе и монастырский доктор, считают ее святой. Наряду с ней и старыми сестрами — Сен-Жозеф (самая старшая) и Феброни (помощница игуменьи) и других — в общину входят также пять сестер-послушниц, облаченных в белые мантии, которые не читают в церкви во время богослужений, и двух сестер-привратниц, которые живут вне стен монастыря и осуществляют взаимодействие с внешним миром.

Но сейчас жизнь Терезы сильнее всего связана с четырьмя сестрами. Сорокатрехлетняя наставница послушниц — сестра Мария от Ангелов, урожденная Жанна де Шомонтель, ежедневно собирает эту небольшую группку. Сестра Мария-Филомена, сорока восьми лет, “очень святая и очень ограниченная”; сестра Мария Святого Сердца, которая с великой радостью вновь обрела свою крестницу; сестра Марта от Иисуса, двадцати трех лет, сирота, послушница с трехмесячным стажем, “бедная глупенькая сестричка”, по мнению матери Агнессы.

На фоне довольно-таки ограниченных сестер этой монашеской общины явно выделяются: мать настоятельница, сестры Мартен и еще две-три монахини. В те времена образование женщин заканчивалось к пятнадцати годам, и эти несколько сестер казались чрезвычайно “учеными” всем остальным, происходившим, как правило, из крестьян, которые очень рано начинали заниматься тяжелым физическим трудом.

Одетая в длинное голубое платье, черную накидку и темную шапочку, под которой едва помещаются густые светлые волосы, юная послушница начинает приобщаться к традициям кармелитской жизни. Ежедневно шесть часов молитвы в церкви, трапеза в 10 и в 18 часов (мясо не едят никогда, исключение составляют только больные), после чего все вместе отдыхают один час. Зимой на сон отводится семь часов. Кроме “теплой комнаты”, нигде нет печек. Каждый день пять часов работы: изготовление облаток и картинок, шитье, стирка, уборка... Все это подчиняется строгому распорядку и проходит в тишине и одиночестве.

Работа послушницы состоит в починке и штопке одежды. В Бюиссоне Тереза никогда не держала в руках иголки. Наставница послушниц находит ее довольно медлительной. Еще она должна подметать “спальный коридор” (куда открываются двери келий) и лестницы. Во второй половине дня немного возни в саду, чтобы подышать свежим воздухом. Она больше не учится. Каждый день сестра Мария от Ангелов объясняет послушницам монастырский устав и традиции общины: как надо одеваться, есть, передвигаться. Сестра Мария от Святого Сердца, назначенная “ангелом” (так называли монахиню, которая посвящала новую сестру в монастырские традиции) Терезы, дополняет это ознакомление: учит, как пользоваться на службе в храме тяжелыми богослужебными книгами на латыни.

Резкий контраст с “сонной жизнью” Бюиссоне, кажется, вовсе не огорчает новенькую. Однако эта горячо желанная юная кармелитка сильно притягивает к себе взгляды всех монахинь. Окруженная старшими сестрами, не станет ли Терезита “игрушкой Кармеля”?

17 мая игуменья пишет госпоже Герен: “Ваша Лулу (так называла Терезу ее двоюродная сестра Мария Герен, что было потом подхвачено матерью Марией де Гонзаг) — само совершенство, никогда не могла бы подумать, что в пятнадцать лет можно иметь такие глубокие суждения! Ей ничего не надо говорить, все совершенно замечательно...”

Действительно, в первые три месяца Тереза получает щедрые дары. “Дорогая моя Селина, бывают моменты, когда я спрашиваю себя, правда ли, что я нахожусь в Кармеле?” Она очень любит цветы, и к пущей ее радости весна пробуждает небольшой монастырский садик. И вот наконец праздник! 23 мая в присутствии отца Пишона ее сестру Марию облачают в черную мантию. Согласно традиции, Тереза “коронует” ее венком из роз.

На протяжении нескольких дней иезуит читает проповеди кармелиткам. До сих пор у Терезы не было духовного руководителя. Она вспоминает о пожеланиях, высказанных в октябре прошлого года. “Я подумала, что, поскольку вы уже занимаетесь с моими сестрами (Марией и Селиной), то не могли бы вы взять еще и младшую?” “Семейный духовник Мартенов” дает свое согласие.

Тереза никогда не умела говорить о своей внутренней жизни. Именно по этой причине встреча с ее новым духовником, состоявшаяся 28 мая, вызвала слезы. Она исповедалась ему за всю жизнь. Увидев ее накануне молящейся в церкви, иезуит принял ее за “дитя без проблем”. Теперь он провозглашает: “Пред лицом Господа Бога, Пресвятой Богородицы и всех святых свидетельствую, что вы никогда не совершили ни одного смертного греха”. Эта торжественная формулировка объясняется, без сомнения, тем, что священник стремился подбодрить Терезу, склонную к духовной скрупулезности: он тоже страдал от такого недуга, пока не был от него избавлен. Теперь бывшая жертва губительных последствий широко распространившегося янсенизма, способствующего таким терзаниям, проповедует Бога любви. Потом он добавляет: “Благодарите Господа за то, что Он делает для вас. Если б Он вас оставил — вы стали бы бесенком, а не ангелочком”. Тереза комментирует: “В это нетрудно было поверить”. И в заключение священник говорит: “Дитя мое, пусть Господь всегда будет вашим Настоятелем и Наставником послушниц”.

В тот день Тереза окончательно избавилась от душевной муки, изводившей ее на протяжении пяти лет. Нет, она не симулировала свою болезнь и теперь “совершенно спокойна” по этому поводу.

После такого счастливого освобождения какое значение имеют строгости, которые проявляет игуменья (“сама того не ведая”, — скажет позже Тереза) по отношению к послушнице. Она узнает другую мать Марию де Гонзаг, совсем непохожую на ту, которая была так любезна во время свиданий в переговорной. Она редко видит ее, но при каждой встрече игуменья смиряет послушницу тем или иным образом. И Терезите частенько приходится целовать землю (распространенный в те времена знак смирения). Может быть, болезненная и переменчивая мать Мария де Гонзаг хочет “сломить” юную девушку, в которой ей почудилась некая склонность к гордыне? Или просто компенсировать то благоприятное положение, в котором она может оказаться благодаря своим старшим сестрам? А Терезе, которая испытывает простое и чистое влечение к игуменье, приходится иногда даже хвататься за лестничные перила, особенно когда она проходит мимо матушкиной кельи, чтобы не постучаться под предлогом благословения на какое-нибудь дело и “обрести хоть каплю радости”.

Беседы с наставницей послушниц становятся для нее настоящей мукой: она не знает, что сказать. Сестра Мария от Ангелов все время говорит и задает ей вопросы. Однажды, уже совершенно не зная, что делать, послушница бросается ей на шею и целует ее!

Первые “шпильки” сильно задевают ее живую и чувствительную натуру. Сестра Сен-Винсент-де-Поль, монахиня с весьма едким остроумием, никогда не щадит новенькую, называя ее “большой козочкой”. Тереза же, когда слышит замечания “грозной старухи”, довольствуется лишь тем, что улыбается ей. Эта сестра, искусная рукодельница, не удержалась и сказала игуменье, что у юной послушницы нет никаких способностей к такого рода работам и она никогда не станет полезной для общины. С другой стороны, сестра Агнесса от Иисуса и сестра Мария от Святого Сердца стремятся побольше заниматься с вечно младшей сестрой... прямо как в Бюиссоне. Это приводит к некоторым разногласиям. Однажды Мария получила ответ крестницы, который несколько задел ее: “Благодарю вас... Я была бы счастлива остаться вместе с вами, но будет лучше, если я воздержусь от этого, потому что теперь мы уже не у себя дома”. Со своей стороны сестра Агнесса принимает решение (которое не сможет выполнить) не заниматься больше с “тростиночкой”. “Нам вполне достаточно возни с нами самими... Будем же идти прямо... Иначе найдется столько поводов к смущению, что можно и не выдержать”.

Непростое положение для той, которая пришла в Кармель “ради одного Господа”, а нашла здесь своих предупредительных матерей. Тереза трезво оценивает грозящую ей опасность: она может просто задохнуться, если постоянно будет следовать за старшими сестрами.

Средь ясного пока еще летнего неба 1888 года разразился удар грома!

29 апреля Селине исполнилось девятнадцать лет, что и было отпраздновано в переговорной Кармеля. Но спокойствие нарушено сделанным ей предложением о замужестве. Не без борьбы она наконец принимает решение. 15 июня она, в свою очередь, сообщает отцу о своем желании поступить в Кармель.

Уже потрясенный недавним принесением в жертву младшей дочери, Луи Мартен смутно предвидел уход Селины в созерцательную жизнь и свою одинокую старость. Разве не писала ему Полина прошлым летом: “Только одно я могу пожелать тебе на этой земле — увидеть всех нас пятерых в доме Господнем! Я думаю, это принесет тебе радость, ибо ты сам ни к чему большему не стремишься”.

Со времени паломничества в Италию господин Мартен сильно сдал. Селина пишет Терезе: “Теперь наш бедный папочка кажется мне таким стареньким, таким изможденным. Если бы ты видела, как он встает по утрам во время причастия на колени, пытаясь опереться на что-нибудь, как-то помочь себе, — это плачевное зрелище. У меня просто разрывается сердце, и мне кажется, что он скоро умрет”. У него начинает прогрессировать застарелая опухоль за левым ухом, вызванная укусом какого-то насекомого еще в Алансоне, да так окончательно и не вылеченная. Эта эпителиома, шириной с ладонь, его сильно мучает. Но гораздо более опасен артериосклероз, приступы уремии, часто влекущие за собой головокружения, потерю памяти, перемену настроения и желание сбежать.

Утром 23 июня в Бюиссоне переполох: Леони и Селина повсюду разыскивают своего отца. Он исчез. Оповещенные Герены говорят, что в аптеке его не видели. После ужасной ночи 24 июня приходит телеграмма из Гавра. Луи Мартен просит, чтобы ему выслали денег. Наконец извещен и Кармель. 25 июня Селина в сопровождении дяди Исидора и Эрнеста Моделонда отправляется в Гавр на поиски отца, не имея никакого представления о его местонахождении.

Следующий день приносит новые переживания оставшейся в одиночестве Леони. Сгорел дотла дом, расположенный рядом с Бюиссоне. Пожарные тушат огонь, перебросившийся на кровлю дома Мартенов, к счастью, практически не пострадавшую.

После четырех дней убийственных волнений и тревог господин Мартен наконец-то найден на почте. Его ум прояснился, но он полностью поглощен идеей-фикс: “уйти и жить отшельником в одиночестве”. Свой план он не осуществлял раньше, чтобы не беспокоить домашних.

Вся семья просто шокирована этими событиями. Вряд ли что-то смогло бы взволновать больше младшую Мартен, потрясенную до глубины души. В то время, когда отец так сильно нуждался в ней, она оставалась “узницей”. Как избежать нескромных расспросов некоторых сестер, бестактных слов, отголосков городских сплетен? Не стал ли господин Мартен “умалишенным” из-за ухода всех его дочерей в монастырь, и особенно младшей, которую он так любил?

Но силы не оставляют послушницу в это первое и такое трудное для нее время. В письмах к отцу она старается казаться радостной, непринужденной, и весело вспоминает разные забавные эпизоды путешествия в Италию, их хитроумное сообщничество. Но Селине она пишет совершенно иным тоном. К этим тягостным хлопотам добавляются еще и первые признаки сухости во время молитвы, которая до сих пор была для нее большой радостью. “Часто жизнь бывает довольно тяжела, как горько... и как сладостно. Да, за жизнь надо платить, нелегко начинать день с тяжкого труда... Если б еще чувствовать присутствие Господа, о, тогда все можно сделать ради Него, но кажется, что Он за тысячи миль... Господь прячется”. Но в ней уже проснулась воительница, “вооруженная на битву”, хотя ее внутренняя борьба совсем не видна окружающим.

В письме юной Терезы к Марии Герен, которая в первый раз проводит каникулы в только что унаследованном ее отцом владении Ла Мюсс (недалеко от Эвре), сплошные шутки. Немало удивляет она и свою наставницу. Одним июньским вечером, когда Тереза уже надела длинную ночную рубашку и распустила волосы, та зашла в келью к послушнице, чтобы как-нибудь подбодрить ее. В ответ прозвучало следующее: “Я сильно страдаю, но чувствую, что смогла бы вынести еще больше”.

12 августа, после непродолжительного пребывания в Алансоне вместе с Леони и Селиной, у “патриарха” опять нехорошо со здоровьем. Снова неопределенность. В октябре Тереза должна принять монашеское облачение, как это обычно принято — после шести месяцев послушничества. Капитул при согласии монсеньора Югонена проголосовал за это, о чем ее уведомил всегда сдержанный господин Делатроейтт довольно-таки сухим письмом. Оставалось лишь назначить дату. И господин Мартен, всегда такой щедрый к Кармелю, уже прислал алансонские кружева для украшения своей принцессы на предстоящей церемонии.

30 октября Селина повезла отца и Леони в Гавр, чтобы попрощаться с духовником, отплывающим в Новый свет. В Гонфлере у господина Мартена случился опасный приступ. Ужасная поездка. Больной, рыдая, декламирует: “И только смерть неодолимо теперь влечет меня к себе”. Но отца Пишона в Гавре нет. В конце концов его застают в Париже. Состояние ума господина Мартена ошеломляет его: “Впавший в детство почтенный старец, несомненно, не задержится здесь и вскоре отправится на небеса” (в письме к Марии).

При таких обстоятельствах необходимо отложить принятие монашеского облачения. А монсеньор теперь будет свободен лишь в январе. “Надо сказать, что нашему Ягненочку (еще одно прозвище Терезы) на каждом шагу приходится преодолевать препятствия”, — отмечает отец-иезуит.

В декабре состояние больного немного улучшается. Настоятель кафедрального собора дал объявление о сборе пожертвований на приобретение центрального алтаря, и господин Мартен жертвует всю необходимую сумму — 10 000 франков. (Такую же сумму он даст на монашеский постриг Терезы в 1890 году.) Его родственник Герен (недавно продавший свою аптеку) находит такой размах неумеренным. Тереза же, наоборот, одобрительно относится к отцовской щедрости. Это гораздо лучше, чем потерять 50 000 франков на акциях Панамского канала во время разразившегося финансового кризиса, потрясшего молодую Французскую Республику. И вот наконец назначен день пострига: среда, 9 января 1889 года. Ровно через девять месяцев, день в день после поступления Терезы в Кармель на праздник Благовещения. Послушница в полном восторге: она всегда трепетно относилась к совпадению дат.

2 января ей исполняется шестнадцать лет. Вечером 5-го она полностью погружается в уединенную молитвенную подготовку к предстоящему событию — реколлекциям. Четырнадцать коротеньких записочек к сестрам повествуют о трудностях и “печалях” этих дней, проведенных в одиночестве. Уже знакомая на протяжении нескольких месяцев сухость лишь увеличивается во время трех-четырехчасовой ежедневной молитвы. “Господа нет поблизости, только сухость!.. Сон!.. (Она не высыпается, несмотря на то что ей дозволено вставать позже обычного.) ...Нет никаких утешений... кругом сплошной мрак... Господу не угодно отвечать мне!”

Задетая за живое проповедями отца Домена, она всегда будет побаиваться реколлекций, даже простых, без участия наставника. Но, невзирая на свои тревоги, “маленький мячик”, как зовет ее сестра Агнесса, пребывает в мире. Любовь делает ее стойкой. “Раз Господу угодно поспать, зачем же мне мешать Ему, я и так слишком счастлива, что Он не церемонится со мной... Мне бы так хотелось любить Его! Любить так, как еще никто никогда не любил Его... Это невероятно, мое сердце мне кажется таким огромным... Мне бы хотелось обратить к покаянию всех грешников на земле и спасти все души чистилища”.

Не щадя себя, она борется со своими душевными переживаниями, эмоциями, чувствами. Она благодарит “Того, Кто скоро станет ее Женихом” за то, что Он не позволил ей привязаться “ни к какому творению”. Он-то хорошо знает, что “если бы мне была показана только тень счастья, то я привязалась бы к ней всеми силами сердца”.

Во время своих реколлекций она узнает, что из-за неких похорон церемония отложена на десятое. Какое значение имеет число! Господь Иисус — Владыка всего.

Ее ранят “шпильки, подпускаемые некоторыми особами”. Она улыбается сестре от Святого Викентия де Поль, которая не упустит случая обидеть ее. “Все окружающие очень добры ко мне, но есть одна, которая, не знаю почему, отталкивает меня!”

Ее постоянно беспокоит здоровье отца. Сможет ли он выдержать переживания, связанные с церемонией? Никто не решается заговорить об этом. Спустя двадцать пять лет мать Агнесса от Иисуса вспомнит о своих опасениях так: “Наш бедный папочка каждую минуту был под угрозой приступа. И я боялась, как бы что не произошло во время церемонии. Даже сейчас я еще содрогаюсь, когда думаю об этом, и припоминаю, что накануне того дня, вечером я молила Господа Бога, чтобы папа не начал кричать в церкви”.

Вспоминая потом о первых девяти месяцах своей кармелитской жизни, сестра Тереза от Младенца Иисуса заметит, что первые шаги “маленькой шестнадцатилетней невесты” встретили “больше шипов, чем роз”. Непривычная пища, недостаток сна, холод, но, особенно, постоянное унижение, сдержанность чувств, муки совместной жизни... все было бы ничего, если бы не болезнь отца. Она покорно повторяет всевозможные символические прозвища, которыми награждают ее окружающие: Ягненочек, Божья игрушка, Мячик, Тростиночка, Песчинка... Для нее это приглашение к жизни, скрытой от глаз посторонних, к умалению, самоотречению и молчанию, но в ее сердце горит огонь.

И принятие облачения она переживает как совершенное предание себя Богу Любви — Иисусу. И совсем не важно, что Он спит! Тяжелым дням, которые миновали, она дает такую оценку: “Я думаю, что основная задача Господа во время этих реколлекций заключалась в том, чтобы оторвать меня от всего, что не Он...”

Так подходило к концу ее послушничество. С самого начала жизни в Кармеле “страдание протянуло ко мне свои руки, и я с любовью бросилась в их объятья”... После подобного начала любой другой подросток навряд ли смог бы устоять.

Вернувшись во внутренний дворик, Тереза с восторгом обнаружила, что природа была созвучна с ней: сад был покрыт снегом. Она так любила снег, что даже попросила о нем. Утром погода не предвещала ничего особенного, но неожиданно пошел снег. Юная невеста увидела в этом знак внимания со стороны своего Возлюбленного, исполняющего ее малейшие пожелания. “Снег в день моего облачения показался людям маленьким чудом, и весь город дивился ему”.

Отныне она с радостью будет носить облачение кармелитки: коричневый плащ и наплечник, белый нагрудник и накидку на голову, кожаный пояс с четками, шерстяные “шаровары” (летом “шаровары” — нечто похожее на чулки — были полотняными), веревочные сандалии. После праздника опять начинаются будни.

13 февраля мать Мария де Гонзаг была вновь переизбрана настоятельницей на три года. У сестры Марии-Филомены закончился период новициата, который пока еще продолжается у сестры Терезы, сестры Марты и сестры Марии от Святого Сердца.

Прошло не более двенадцати дней после “триумфа” отца на торжественной церемонии, как состояние его здоровья стало сильно тревожить Селину. Он слег. Неожиданно разразилась трагедия.

Под предлогом дальней прогулки притихшего больного сразу же отвозят в Кан. Идет снег. Ненадолго заходят в переговорную Кармеля, где с ним видится только Полина. Он дает ей несколько рыбок, завернутых в носовой платок. Сколько раз приносил он свой улов сестрам-привратницам!

В Кане Луи Мартена поручают заботам сестры Костар, заведующей одним из отделений приюта. Он проведет здесь целых три года. Приехавшие через неделю Леони и Селина расположатся у сестер обители Сен-Винсент-де-Поль, неподалеку от лечебницы, куда ежедневно будут ходить за новостями с 19 февраля по 5 мая. С отцом они могут видеться только раз в неделю. В это время между Каном и Лизье завязывается интенсивная переписка.

Такова реальность, которую нельзя было даже представить себе за несколько дней до случившегося: почтенный “патриарх” живет среди умалишенных. “Я не знала, что двенадцатого февраля, месяц спустя после принятия мною облачения, нашему дорогому отцу придется испить чашу, самую горькую и самую унизительную из всех. Да, в тот день я уже не говорила, что могу страдать еще больше! Наш ужас невозможно выразить словами...”

Семью Мартен разбросало. По Лизье поползли разные слухи, порой их бестактно пересказывают в монастыре. Каждая из дочерей старается выдержать страшные мучения и служить опорой для других. Какой смысл может быть у подобного испытания?

Между приступами больной совершенно спокоен и удивляет медицинский персонал своей вежливостью и покорностью. Что можно сказать о его страдании и унижении в те моменты, когда его ум пребывает в совершенной ясности? Одному доктору он сказал: “Я привык всегда командовать, а теперь меня заставляют подчиняться, это весьма тяжко. Но я знаю, почему Господь Бог ниспослал мне это испытание: в своей жизни я никогда не испытывал унижений, теперь мне надо пережить хотя бы одно”. На что собеседник ответил: “Такое, как ваше, — зачтется!”

Разлученная с Селиной на целых пятнадцать месяцев, сестра Тереза от Младенца Иисуса погружается в молчание, внимая Слову Божию, которое читают во время богослужений. Удивительно мужество этой юной девушки, даже если порой она не может сдержать слез. Весь испытательный срок ее монашества будет отмечен этим великим испытанием, глубоко взволновавшим ее сердце.

В апреле Герены покупают дом № 19 на улице Шоссе в Лизье. Ожидая, когда можно будет его занять, они располагаются в Бюиссоне, куда уже вернулись Леони и Селина: их пребывание в Кане стало абсолютно бесполезным. В июле все переезжают в новый дом.

Во время этого длительного периода чрезвычайного внутреннего напряжения (судя по почерку, она находилась на грани срыва) нежданная благодать внезапно озаряет сестру Терезу на протяжении целой недели. В начале июля в небольшой искусственной пещере, расположенной в глубине сада — гроте св. Марии Магдалины, — она переживает нечто совершенно новое. “Для меня словно набросили покров на все земное... Я полностью спряталась под покровом Пресвятой Богородицы... Выполняя послушание в трапезной... я делала все, как бы ничего не делая, словно тело было просто предоставлено в мое распоряжение. И в таком состоянии я пробыла целую неделю”.

Совершенно исключительная милость, ибо обычно она испытывает трудности во время молитвы или просто засыпает (сна ей всегда не хватает). Когда сестра Агнесса — они вместе несут послушание в трапезной — в дозволенное для разговора время пытается пооткровенничать с ней, Тереза не отвечает. Она слушает. Однажды, вспоминая об этом периоде, она скажет своей сестре: “Вы бы решили, что уже совершенно не знаете меня”.

И все же это прежняя Тереза, которая, даже снедаемая скрупулезностью совести, пишет два “руководственных” письма своей двоюродной сестре Марии Герен. Та во время поездки в Париж с Леони и Селиной посетила Международную выставку и другие музеи, в которых ее сильно потрясли “обнаженные натуры”. С тех пор она перестает причащаться. Опираясь на свой собственный опыт, юная монахиня твердо пишет ей: “...твоя бедная Терезочка сама обо всем догадалась. Она заверяет тебя в том, что ты можешь безбоязненно подойти к причастию, чтобы соединиться с твоим единственным истинным Другом... Она тоже прошла сквозь муки угрызений совести, но Господь все же оказывал ей милость приобщаться Святых Таин... Твое сердце создано для того, чтобы любить Господа, чтобы страстно любить Его. Так молись же хорошенько, чтобы самые лучшие годы твоей жизни не прошли в призрачных страхах... Причащайся чаще, как можно чаще... Если ты хочешь исцелиться, то это единственное лекарство”.

В это время слабеет ее связь с сестрой Агнессой (с которой она живет под одной крышей), но необъяснимым образом укрепляется то, что соединяет ее с Селиной, живущей “в миру”. Это заметно по беседам в переговорной и по переписке: их излюбленной темой остается добровольно принятое на себя страдание ради Христа. Терпеть страдания в бедности и убогости, не чувствуя никакой поддержки. Обе сестры непрестанно упоминают о быстротечности жизни, о небесной радости, об окончательном воссоединении их разбросанной семьи. “Жизнь пройдет быстро, а на Небе нам будет все равно, куда денется старое барахло из Бюиссоне! Какое нам дело до всего земного?”

Она должна от всего отказаться. Исчезает все привычное, знакомое ей с еще совсем недавнего детства. Семья развалилась. Дом в Бюиссоне заброшен.

Отныне кармелитки будут возносить молитвы под успокаивающее тиканье часов из Бюиссоне. Договор на аренду дома был аннулирован на Рождество — третью годовщину обращения Терезы. Во время последней прогулки по саду Селина сорвала для сестры листик плюща. Окончательно перевернута еще одна страница в жизни монахини, которой вот-вот исполнится семнадцать. У нее действительно остается только Господь. Но на свои страдания она не жалуется. Она приносит их в жертву ради “спасения душ человеческих. Будем же апостолами и особенно будем спасать души священников... Увы, сколько плохих священников, которые недостаточно святы... Будем молиться и страдать за них”. Такие призывы непрестанно появляются в переписке юной монахини. При взгляде на нее, улыбающуюся под белоснежным покровом, кто бы мог предположить, что эта девушка-подросток переживает в глубине своего сердца?

Ее признания в любви к Господу, которыми она обычно делится только с Селиной, выражает ее горячее желание как можно раньше всецело посвятить себя Ему. В начале 1889 года она приносит частный обет целомудрия.

Как правило, испытательный срок, предваряющий принесение окончательных монашеских обетов, не превышал одного года. И сестра Тереза может надеяться на постриг уже с 11 января 1890 года. Но опять возникает препятствие: мать Мария де Гонзаг, при согласии сестры Агнессы, просит ее отказаться от этой радости. Терезу ни в чем нельзя упрекнуть, но есть некое предчувствие, что господин Делатройетт будет всячески противиться такому прошению. Настоятель не сдается: Тереза еще слишком молода для принесения окончательных обетов. Но, скорее всего, есть еще одна причина, о которой не осмеливаются говорить вслух: болезнь отца.

Юная монахиня переживает глубокое разочарование: ждать и ждать — вот ее участь. Но однажды во время молитвы она понимает, что к ее “горячему желанию принести иноческие обеты примешано много самолюбия”. Тогда она обращается к своему Возлюбленному: “Я буду ждать столько, сколько Тебе будет угодно...” Нельзя терять это время, она должна усердно готовиться к предстоящему браку. Но как? Всецело предать себя на волю Божию.

“Да, я хочу быть забытой, и не только всеми людьми, но и самою собой. Я бы хотела умалиться вплоть до ничтожества, так, чтобы у меня не было ни одного желания... Слава моего Господа — это все! А свою славу я целиком отдаю Ему. И если покажется, что Он забыл обо мне, хорошо, Он свободен, потому что я больше не принадлежу себе, но Ему... Скорее Он Сам устанет томить меня в ожидании, чем мне наскучит Его ждать!”

Что же касается сестры Терезы, то возражения отца Блино не заставили ее изменить свое мнение. Селине, вернувшейся из паломничества в Тур и Лурд, она откровенно пишет: “Как ты думаешь, получила ли святая Тереза (Авильская) больше благодатных милостей, чем ты?.. Я же не говорю тебе, чтобы ты нацеливалась на ее ангельскую святость, но просто — будь совершенной, как совершен Отец твой небесный!.. Селина, наши беспредельные желания вовсе не мечты и не химеры, ибо сам Господь дал нам эту заповедь!”

Хотя ей всего семнадцать — ее не застанешь врасплох. Всегда непосредственная, она осмеливается говорить то, что думает: “Знаешь, я не так, как все, представляю себе Святое Сердце Иисуса (сестра недавно побывала в Парей-ле-Мониаль). Я думаю, что сердце моего Жениха принадлежит только мне одной, как и мое — только Ему одному. И тогда, в ожидании встречи лицом к Лицу, я в одиночестве наслаждаюсь беседой с Ним по душам!”

Во время долгого испытательного срока ей весьма помогло чтение, благодаря которому она просвещалась и укоренялась на плодородной почве Слова Божия и кармелитской традиции.

На протяжении многих месяцев сестра Тереза созерцает Лик Господа с опущенными глазами (ибо “если бы были видны Его глаза, то можно было бы умереть от радости”). Лицо Возлюбленного завораживает ее. Тексты, которые она слышит на богослужениях во время Великого поста, рождают в ней новое предчувствие. Читанные и перечитанные, думанные и передуманные в молитве, они появятся в ее переписке только в июле. Юная монахиня посылает Селине листок с переписанными текстами, которые “так много говорят ее душе”. Несмотря на отсутствие богословского образования (во время испытательного срока монахини даже не имели права пользоваться всеми текстами Библии), верная интуиция помогает ей найти в 53 главе пророка Исайи ключ к осмыслению жизни Иисуса Христа, “Господа страдающего”. “Эти слова пророка Исайи легли в основу моего почитания Святого Лика или даже лучше, в основу всего моего благочестия”. В то же время они выявляют смысл чудовищного испытания, выпавшего на долю ее отца, изгнанного и одинокого. Он тоже страдающий праведник, помещенный в дом для умалишенных в Кане: “Папа... Селина, я не могу сказать тебе все, что думаю... Как выразить то, что находится в самых глубоких и потаенных уголках души!.. Господь ниспослал нам самый лучший крест, какой Он только мог выбрать по Своей безграничной любви... Как же мы можем жаловаться, когда Его Самого считали за человека уничиженного, которого покарал Бог?”

Всегда отец был для нее образом Отца, сущего на небесах. Теперь же она открывает, что Сын, униженный, презренный и неузнанный, — тоже Его образ. Страдание отсылает ее к уничижению Сына, к тайне креста, к любви, не ведающей границ... “Теперь мы все осиротели, но можем с любовью произнести: “Отче наш, сущий на небесах”. Он Единственный у нас остается, и Он — все для наших душ!” Такое очищение сердца подталкивает ее сделать решающий шаг.

Там же Тереза в первый раз цитирует отрывок из писаний святого Иоанна от Креста. “Сколько света почерпнула я в произведениях нашего отца святого Иоанна от Креста! В возрасте семнадцати—восемнадцати лет (1890—1891) у меня не было иной духовной пищи... И я умоляла Господа Бога, чтобы во мне воплотилось то, о чем он говорил”.

Это довольно необычное чтение для столь юной монахини Кармеля в Лизье. Мать Кер-де-Жезю удивляется комментариям к сочинениям испанского кармелита, которые сестра Тереза делает на рекреациях. Такое же удивление вызывает она и у сестры Марии от Ангелов во время духовных бесед и наставлений. В ту пору во французских кармелитских монастырях совершенно не читали святого Иоанна от Креста. И только трехсотлетие со дня смерти (1591—1891) благоприятно сказалось на распространении его сочинений.

После дополнительных восьми месяцев “обручения” господин Делатройетт наконец-то сообщает сестре Терезе, несмотря на всю его сдержанность, что он больше не будет противиться тому, чтобы она написала монсеньору прошение о постриге. Согласно традиции, трижды опрошенная монашеская община подтверждает это намерение. В начале августа монсеньор Югонен присылает положительный ответ.

В то время церемония принесения кармелиткой окончательных монашеских обетов проводилась в два этапа: первый, внутримонастырский, в зале капитула, был назначен на понедельник 8 сентября; второй, на котором присутствовали миряне, называемый “облачением в черную мантию”, был назначен на среду 24 сентября.

Наконец сестра Тереза от Младенца Иисуса и Святого Лика, которой нет и восемнадцати, приблизилась к заветной цели: скоро она окончательно станет кармелиткой.

Этому необратимому принесению обетов предшествовали десятидневные реколлекции, которые начались в четверг 28 августа. Но и теперь такое уединение не приносит Терезе никакого утешения. “Абсолютная сухость и почти что оставленность стали моим уделом”. Она сравнивает свое “свадебное путешествие” с вхождением в “подземный туннель, где ни горячо, ни холодно... и ничего не видно, кроме полуприкрытого света. Этот свет льется из опущенных глаз на Лике моего Жениха, Который не вымолвил ни слова. Я тоже ничего Ему не говорю, за исключением того, что люблю Его больше, чем себя...”

Вечером в воскресенье 7 сентября, после службы, во время крестного пути ее вдруг охватывает паника: страшные сомнения относительно ее монашеского призвания, неведомые доселе ужас и уныние. “У меня нет монашеского призвания! Я просто всех обманываю!”

Когда накануне предстоящего пострига вся община молилась до самой полуночи на церковных хорах, она попросила наставницу послушниц выйти, чтобы поведать ей о своих опасениях. Сестра Мария от Ангелов успокоила ее. Но сестре Терезе хотелось получить еще подтверждение игуменьи. Та, в свою очередь, вышла из церкви и ограничилась лишь тем, что посмеялась над юной монахиней.

Графолог квалифицирует эту записку как “патетическую”: “Здесь прослеживается все: ее впечатлительность, слабость, страхи, потрясения чувств, отсутствие веры в собственные силы, беспокойство, склонность к унынию, но еще и железная воля, устремленность к борьбе, сокрушающая сила — словом, боязливость ребенка и решительность воина”.

2 сентября юная кармелитка выходит во внешнюю часть церкви (этим сразу же пользуется Селина и целует “ее в нежные румяные щечки”). Ей предстоит ответить на вопросы канонического экзамена: “Почему вы пришли в Кармель?” — “Я пришла, чтобы спасать души и, особенно, чтобы молиться за священников”. Цель всей ее жизни остается неизменной.

Мать Мария де Гонзаг посоветовала ей в этот день попросить об исцелении отца. Но она молится так: “Боже мой, умоляю Тебя, да будет Твоя воля на то, чтобы папа выздоровел!” Она все время думает об отце. В начале сентября сестра Тереза получила благословение Льва XIII для себя и для “святого старца, сильно истерзанного страданиями”, благословение, о котором ходатайствовал в Риме брат Симеон.

В связи с открытой церемонией Тереза и Селина задумали безумное предприятие: привезти из Кана господина Мартена. 23 сентября в среду на свидании в переговорной они уточняют детали предстоящей затеи. Но дядя Герен категорически против.

Вдохновленная свадьбой двоюродной сестры Жанны Герен (которая выходит 1 октября замуж за доктора Франсуа Ля Нееля), Тереза полушутя, полусерьезно сочинила приглашение и на свое бракосочетание. “Господь Бог Вседержитель, Творец неба и земли, Верховный Владыка мира, и Преславная Дева Мария, Царица небесного Двора, благоволят уведомить вас о бракосочетании Их Августейшего Сына Иисуса, Царя царствующих и Господа господствующих, с девицей Терезой Мартен...” и т. д.

Но сам день бракосочетания был “целиком залит слезами”. Тереза плачет из-за отсутствия отца. Прямо перед выходом на хоры сестра Агнесса одергивает ее: “Я не понимаю, почему вы плачете! Как вы могли надеяться на то, что наш несчастный отец будет на этой церемонии? Если бы он приехал сюда, то мы подверглись бы гораздо большим неприятностям, чем просто его отсутствие”. Да, при вступлении на путь следования за Господом Тереза окажется в совершенном одиночестве: отец в доме для умалишенных, духовный отец в Канаде, заболевший епископ в Байе. “Все было — печаль и горечь. Тем не менее на самом дне чаши пребывал мир, неизменный мир”. Но это вовсе не помешает ей поплакать еще и вместе с Селиной на послеобеденном свидании в переговорной. Предоставленная своим собственным силам семнадцатилетняя кармелитка чувствует себя еще очень слабой.

Ее портрет, набросанный матерью Марией де Гонзаг на следующий после пострига день, показывает, что игуменья, невзирая на непостоянство собственного характера, обладала верным чутьем. В письме к настоятельнице кармелитского монастыря в Туре она говорит о “девочке, которая вчера была принесена в жертву. Этому ангельскому ребенку семнадцать с половиной лет, но по уму ей — все тридцать; у нее монашеское совершенство старой послушницы, безупречная душа и полное самообладание. Это совершенная монахиня. Вчера никто не мог удержаться от слез при виде величия и полноты ее жертвы”.

24 сентября одна юная двадцатилетняя девушка, присутствовавшая на церемонии, поняла, что обрела внутреннее подтверждение своему монашескому призванию: в тот день Мария Герен приняла решение стать кармелиткой, как и ее двоюродная сестра.

Перед поступлением в Кармель Тереза Мартен написала сестре Агнессе: “Я хочу быть святой... Однажды я увидела слова, которые мне очень понравились; не помню, кто из святых сказал: “Я не совершенен, но ХОЧУ им стать”. Девушка-подросток написала огромными буквами слово “ХОЧУ” и еще подчеркнула его. Своему отцу она высказала то же самое желание: “Я постараюсь прославить тебя тем, что стану великой святой”.

Уже два года она сражается за святость в кармелитском монастыре. Страдание, в котором у нее не было недостатка, показалось ей особенно подходящим путем для выражения любви к Господу. Разве не сказано в “Подражании Христу”: “Для любви все возможно, даже самое невозможное не кажется ей трудным”. Все ее силы напряжены, что хорошо видно из написанной к постригу записки. Обеспокоенная собственной слабостью и тревогами о внутренней чистоте, она начинает предчувствовать, что стяжать святость не так-то просто.

Отныне сестра Тереза от Младенца Иисуса будет углубляться все дальше и дальше в ту пустыню, где ей хотелось скрыться со своим Возлюбленным. Ее отца, чье здоровье остается по-прежнему шатким, все обходят молчанием. Леони и Селина регулярно навещают его в Кане. Ничто не предвещает его скорого возвращения в Лизье. Его имя в Кармеле теперь произносят только шепотом, словно он опозорен. Герены радостно хлопочут о свадьбе Жанны и Франсуа и все реже и реже появляются в переговорной. Для юной кармелитки наступают мрачные времена.

Довольно часто ей случается совершать “созерцательную молитву апостола Петра” (то есть спать, как апостол Петр в Гефсиманском саду) или просто пребывать во внутреннем мраке. Аббат Иуф пытается одернуть ее, а мать Мария де Гонзаг старается всячески подбодрить — пусть она так и продолжает продвигаться, без каких-либо утешений: “Так вы станете настоящей кармелиткой, во тьме пустыни, во мраке ночи”. Зима 1890-1891 гг. выдалась крайне суровой. Позже Тереза сознается: “Я смертельно мерзла”.

Она продолжает вкладывать всю свою любовь в незаметные повседневные дела. “Я любила складывать накидки, забытые сестрами, и оказывать им всяческие доступные мне небольшие услуги”. Она старается “не упустить ни малейшей жертвы, ни одного взгляда, ни единого слова, использовать каждую мелочь, и все это делать из любви”.

Этот малый подвиг никому не заметен. Сестра Тереза не ввязывается в “истории”, время от времени потрясающие общину, не оправдывается, если ее несправедливо обвиняют, улыбается самым нелюбезным сестрам. Без пререканий она ест все, что дают, и сестра Марта частенько кладет ей то, от чего другие уже отказались. Среди прочего Терезе потом вспомнится “развалившийся омлет, такая гадость”. Сестра Сен-Рафаэль, соседка по столу в трапезной, не замечая, выпивает почти весь графин сидра.

Так она и живет изо дня в день без “чопорности и натянутости”, оставаясь кроткой, естественной, улыбчивой... Правда, временами ей приходится весьма решительно бороться с собой, чтобы обуздать поднимающийся гнев: ей еще присуща вспыльчивость.

Вскоре после восемнадцатилетия у нее меняется послушание. Ее назначают помощницей ризничей, сестры Сен-Станислас, доброй старушки, прозвавшей свою заместительницу “сестричкой Да-будет-так”. Поскольку теперь она не работает в трапезной, то не видит и сестру Агнессу. В июле 1891 года у сестры Марии от Святого Сердца подходит к концу период новициата. Терезе же вместе с сестрой Мартой предстоит готовиться к этому еще три года. Она заметила, что у сестры Марты чрезмерная привязанность к матери-настоятельнице. В тишине и молитве она размышляет над тем, что когда-нибудь ей придется поговорить об этом со своей подругой. Ибо такая привязанность, “подобная на привязанность собаки к хозяину”, не представляется ей правильной. Но еще не настал тот час, когда можно вмешаться.

Ее одиночество только усиливается, но она сама стремилась к нему, чтобы ради одного Господа спасать человеческие души, и особенно души священников. Как раз об одном из них все только и говорят во Франции.

Она заботится также и о семейном очаге своей двоюродной сестры со стороны Геренов, Маргариты-Марии Моделонд, которая вышла замуж за атеиста Рене Тостена, члена городской мэрии. Под влиянием мужа молодая женщина начинает сомневаться в вере. Тереза просит Селину дать ей прочитать книгу отца Арменжона, которая так помогла сестрам четыре года назад. Ее все время заботит одно и то же: “Селина, не будем забывать о душах человеческих, но забудем самих себя ради них...”

Селина... “ее половинка”. Селина вызывает у младшей сестры немало хлопот. Вокруг миловидной двадцатидвухлетней девушки все время ведутся разговоры о замужестве: четыре предложения за пять лет. Анри Моделонд, адвокат в Кане, от нее без ума и демонстрирует это на каждом великосветском приеме у Геренов в замке де ля Мюсс, где Селина отдыхает летом вместе с двоюродными сестрами. 8 декабря 1889 года она дала личный обет целомудрия и заявила о желании стать монахиней. Но она переживает сильнейшие искушения, отчего даже пошатнулось ее здоровье. Она непрестанно молится перед статуей улыбающейся Богородицы. Тереза волнуется, но пребывает в глубокой уверенности, что сестра присоединится к ней в Кармеле; она сделает все, чтобы это произошло. Именно сюда Господь зовет Селину.

Можно было бы еще больше забыть о себе, уехав в Индокитай, в кармелитский монастырь в Сайгоне, основанный Кармелем Лизье. Тереза мечтает об этом. Там, словно в изгнании, забытая всеми, она бы по-настоящему скрылась.

Реколлекции по-прежнему остаются источником беспокойства для юной монахини. Проповедники того времени не упускали случая припугнуть души, склонные к духовной скрупулезности, они говорили о грехе, о муках чистилища, а следовательно, и ада. Одна фраза, услышанная на проповеди, заставила сестру Терезу пролить немало слез: “Никто не знает, достоин ли он любви или ненависти”. В это время она начинает переживать “большие внутренние искушения разного рода, вплоть до того, что иногда задавала себе вопрос: существует ли Небо?”. Как же достигнуть святости, если со всех сторон угрожает грех?

Монастырский священник аббат Иуф тоже сильно подвержен скрупулезности. Однажды сестра Тереза Сент-Августин, строгая и очень исполнительная монахиня, совершенно заплаканная вышла из исповедальни и постучалась к матери настоятельнице: “Матушка, отец Иуф только что сказал мне, что я уже одной ногой стою в аду. И если я буду продолжать вести себя так же, то вскоре там окажется и вторая!” “Не волнуйтесь, я там уже обеими ногами!” — ответила мать Мария де Гонзаг.

Как пройдут реколлекции 1891 года для сестры Терезы? Опять в беспокойстве и волнении? “Каждый раз во время этих духовных упражнений я видела ее бледной и осунувшейся, — скажет сестра Агнесса от Иисуса, — она не могла ни есть, ни спать, если бы они были попродолжительней, она бы точно заболела”.

В этом году от реколлекций трудно было ждать чего-то хорошего. В качестве проповедника настоятельницей был привлечен провинциал францисканцев, отец Бенинь из Жанвилля. Но в последнюю минуту его что-то задержало, и он прислал вместо себя отца Алексиса Пру, францисканца из Сен-Назера. Этот популярный проповедник сорока семи лет был встречен в Лизье весьма сдержанно. Имея опыт общения с большим количеством людей (проповеди на заводах), он, казалось, вовсе не создан для помощи кармелиткам. И лишь одна из них обретет в нем немалую поддержку — сестра Тереза от Младенца Иисуса.

Пылкая проповедь отца Пру о самоотречении и милосердии наполнила ее сердце радостью. Но его наставления оказались еще лучше: после нескольких слов Тереза, несмотря на трудности, которые обычно испытывала, когда говорила о своей внутренней жизни, почувствовала, что “чудесным образом понята, а скорее угадана... и моя душа стала подобна книге, в которой отец читал лучше меня самой. На всех парусах он пустил мой кораблик по волнам доверия и любви, которые так влекли меня, но сама я не осмеливалась двигаться вперед... Он сказал, что мои недостатки не огорчают Господа Бога и, что замещая Его, он говорит от Его имени, что Господь очень доволен мною...”.

“Канадский” духовник не оказывает ей никакой помощи. Только раз в год он, совершенно загруженный напряженным служением, отвечает на двенадцать ее ежемесячных писем. В конце концов ее “духовником” становится Господь.

Суровой зимой 1891-1892 года в Кармель пришла смерть. Первой стала мать Женевьева от святой Терезы, скончавшаяся в возрасте восьмидесяти семи лет в субботу 5 декабря 1891 года после тяжелой агонии. Основательница кармелитского монастыря в Лизье, почитаемая всеми сестрами за святую, она только что отметила шестидесятилетие монашеской жизни. Уже с 1884 года ее начали терзать сильные физические и духовные страдания.

Когда Тереза поступила в монастырь, ее сразу же привлекла к себе эта восьмидесятитрехлетняя монахиня, чей жизненный опыт, рассудительность и кротость будут освещать путь юной кармелитки. Эта старица многому научила ее. “Какая это бесценная милость: Господу Богу, Который уже столько всего ниспослал мне, было угодно, чтобы я жила рядом с доступной для подражания святой, обладавшей скрытыми, простыми добродетелями... Я увидела, как явно пребывает в ней Господь, побуждая ее действовать и говорить. Да, вот такая святость мне кажется самой настоящей, самой святой, и именно к ней я стремлюсь, потому что в ней нет никакого заблуждения”.

Как-то раз мать Женевьева поддержала Терезу, находившуюся в крайне удрученном состоянии, напомнив ей, что “наш Бог — Бог мира”. Юная монахиня старательно записывала некоторые ее откровения.

Эта первая смерть, с которой Тереза встретилась в Кармеле, совсем не напугала ее, но показалась “восхитительной”. Она украдкой вытерла лоскутиком последнюю слезу своего друга. Через некоторое время мать Женевьева приснилась ей и трижды сказала: “А вам я оставляю мое сердце!”

Едва успели похоронить мать Женевьеву, как на монашескую общину Кармеля обрушилась эпидемия гриппа, свирепствовавшего во Франции. Одна за другой умирают: в день девятнадцатилетия Терезы (2 января) — восьмидесятидвухлетняя сестра, старшая по ризнице, потом мать-помощница настоятельницы (4 января) и одна послушница (7 января), которую Тереза находит мертвой в келье.

Слегли все, кроме трех молоденьких сестер: Марии от Святого Сердца, Марты и Терезы от Младенца Иисуса. Порядок монастырской жизни совершенно нарушен: тишина, никаких богослужений, никаких общих трапез...

Сестра Тереза, которую считали медлительной и ставили на послушаниях всегда второй, являет присутствие духа и здравого смысла. Сейчас она самостоятельно принимает решения, показывая, на что способна. Атмосфера паники совершенно не повергает ее в отчаяние, но, наоборот, придает ей новые силы. Она действует спокойно и быстро, испытывая при этом внутреннюю радость. Ей надо быть готовой ко всему: хоронить умерших, ухаживать за больными (Тереза хотела стать больничной сестрой, но так и не получила этого послушания), готовить похороны. “Смерть царила повсюду”, все привычное отступает, но силы не оставляют ее. В то время как больные лишены причастия, здоровая ризничая, к немалой свой радости, может причащаться “каждый день”. Наконец-то осуществилось одно из самых больших ее желаний!

Сократившаяся до двадцати двух сестер монашеская община начинает потихоньку приходить в себя от пережитых потрясений. Второго февраля должны были состояться выборы игуменьи. Принимая во внимание чрезвычайные обстоятельства, начальство решает продлить на один год полномочия матери Марии де Гонзаг и ее совета.

Но Селине известно, что настоятель категорически против поступления в Кармель четвертой сестры Мартен, к тому же и у отца Пишона есть на нее особые виды. Энергичная по природе, она отлично подошла бы, с его точки зрения, в качестве организатора при становлении нового кармелитского монастыря в Канаде. Он предписывает своей подопечной ничего не говорить об этом, даже ближайшей ее наперснице, Терезе, которой она пишет путаные письма из поместья де ля Мюсс, где отдыхает. На сердце у нее сплошной мрак.

Из Кармеля она получает ясные и четкие ответы. Все больше и больше Тереза находит духовную пищу в Священном Писании. И что может быть естественней для кармелитки, если в Уставе монастыря написано: “День и ночь молитвенно размышлять над Словом Божиим”? Тем не менее современное ей благочестие больше опирается на толкования и комментарии, чем на само Божественное Откровение. Не имея Библии в собственном распоряжении, Тереза просит Селину переплести Евангелия и Послания апостола Павла в небольшой томик, который она будет носить у сердца. Кто-то из сестер будет удивляться этому, но многие последуют ее примеру. “Но более всего во время молитвы меня поддерживает Евангелие, там я черпаю все, что нужно моей нищей маленькой душе. Я всегда открываю в нем новый свет, скрытый и таинственный смысл...” Она признается, что другие книги оставляют ее безразличной.

“Мне кажется, что слово Иисуса Христа — это Он Сам... Он, Господь Иисус, Слово, Слово Божие!” Она читает и перечитывает это Слово, молитвенно размышляет над ним. “Твое Слово — это светильник, освещающий мой путь”, который она ищет в Писаниях. Разница в переводах удручает ее. “Если бы я была священником, то досконально выучила бы еврейский и греческий, чтобы познавать божественную мысль такой, какой соблаговолил ее выразить Господь Бог на нашем человеческом языке”. Все больше она осознает отличие своего пути от того, которым восходят к святости “великие души”. Октябрьские реколлекции 1892 года показывают, что ее путь, скорее, нисходящий. “Вслушаемся в слова, которые говорит нам Господь (как Закхею в Евангелии): “Сойди скорее, ибо сегодня надобно Мне быть у тебя в доме” (Лк 19,5)... Он, Царь царствующих, был настолько кроток и смирен, что Лик Его был скрыт, и никто не узнавал Его. И я тоже хочу скрыть свое лицо так, чтобы только мой Возлюбленный мог его видеть”.

После нескольких месяцев, проведенных в молитве и терпеливом ожидании, сестра Тереза решается наконец на поступок, который может дорого ей обойтись. Это свидетельствует о ее любви к истине и о силе ее характера. “Боже мой, сделай так, чтобы я видела все, как оно есть”. Настало время предупредить сестру Марту о чрезмерной ее привязанности к матери Марии де Гонзаг. Следуя евангельскому совету: “Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним” (Мф 18,15), Тереза отваживается на рискованное предприятие, о котором говорит сестре Агнессе:

— Молитесь за меня. Святая Дева вдохновила меня просветить сестру Марту. Мне предстоит сказать ей то, что я о ней думаю.

— Но вы рискуете, что вас предадут. Тогда наша матушка больше не сможет терпеть вас, и вы отправитесь в другой монастырь.

— Мне это прекрасно известно, но сейчас я уверена в том, что поговорить с сестрой Мартой — мой долг, и я не должна думать о последствиях.

Второго января 1893 года сестре Терезе от Младенца Иисуса и Святого Лика исполнилось двадцать лет. За ее плечами пять лет кармелитской жизни, пять лет добровольно взятых на себя страданий. Постепенно она просыпается от долгой зимней спячки и выходит из пустыни, куда ушла ради Того, Кого любит ее сердце. Благодаря одному важному событию, в ее жизни наступит весна.

Итак, мать, выбранная Терезой в Алансоне и потерянная в Бюиссоне, снова становится “матушкой” в более глубоком смысле этого слова; ей теперь почти тридцать два года. Младшая сестра не думает о личной выгоде, обладая незаурядной интуицией, она сразу же понимает, что после этого избрания положение сестер Мартен в монастыре становится еще деликатней. Тем же вечером она пишет новой настоятельнице: “Дорогая матушка, как приятно назвать вас этим именем!.. Сегодня Господь Бог призвал вас на служение... теперь вы действительно моя Мать и навеки останетесь ею... О, каким же прекрасным был этот день для вашей дочери!”

И она прозорливо добавляет: “Отныне вам предстоит проникать в святая святых человеческих душ, и вы будете осыпать их сокровищами благодатных милостей, которыми исполнил вас Господь. Несомненно, вы будете страдать...”

Очень скоро мать Агнесса сможет убедиться в точности этого предсказания. Ей, молодой и неопытной, совсем непросто утверждать свой авторитет при постоянном присутствии экс-настоятельницы. Ей приходится проявлять чудеса гибкости и дипломатии, что, впрочем, не вызывает у нее больших затруднений. Но столкновения между двумя “главами” монашеской общины все-таки неизбежны. И мать Агнесса будет часто плакать после сцен, устроенных ей матерью Марией де Гонзаг.

Уважая традицию чередования, мать Агнесса назначает бывшую игуменью наставницей послушниц, но проявляет при этом совершенно неожиданную инициативу: поручает сестре Терезе от Младенца Иисуса помогать матери Марии де Гонзаг нести данное послушание. О подобном сотрудничестве Тереза не могла быть извещена заранее. Но “Охотничья собачка” превосходно осознает деликатность своего положения. Ей приходится действовать с необычайным тактом, чтобы никоим образом не задеть бывшую настоятельницу, весьма переменчивую и обидчивую. К тому же мать Мария де Гонзаг, которая вначале отнеслась довольно благосклонно к избранию матери Агнессы (рассчитывая направлять ее действия), быстро замечает независимый характер новой игуменьи. Таким образом сестра Тереза оказывается между молотом и наковальней.

Не облегчают задачу и те две послушницы, с которыми ей теперь предстоит заниматься. Если б только одна, хорошо известная ей сестра Марта! Но новенькая, появившаяся в монастыре 22 июля, очень замкнутая сестра Мария Магдалина от Святых Даров, долгое время будет обходить стороной “старшую по новициату”.

Вместо работы в ризнице, сестра Тереза получает послушание художницы, что не вызывает у нее отвращения, напротив, она всегда любила рисовать. Она будет наносить изображение на ткань, изготавливать открытки и попробует даже писать фрески. В то лето она расписала стену за дарохранительницей в больничной часовне, расположенной по соседству с монастырской церковью. Среди двенадцати ангелочков, изображенных над дарохранительницей, дремлет одно дитя: Тереза нарисовала себя спящей рядом с Господом во время молитвы!

Все эти перемены совершенно не сказываются на ритме ее ежедневной жизни. Тем не менее сестра Тереза начинает потихоньку выходить из затянувшейся мрачной ночи. Ей предстоит теперь все больше раскрываться внутри монастырской общины — и не только в живописи, но и в поэзии. Первая ее попытка в этой области датируется 2-м февраля 1893 года. По просьбе сестры Терезы от Святого Августина она довольно неумело сочиняет гимн, который положит начало ее плодотворной “карьере”. Поглощенная своими новыми обязанностями, мать Агнесса отказывается от сочинения поэм, гимнов и рекреационных пьес для общины, чем занималась раньше.

Под покровом религиозной поэзии, зачастую состоящей из благочестивых банальностей, Тереза сможет теперь раскрыть свое сердце. У нее скудные средства, но мало-помалу, в полном послушании, она начинает выражать то, что сжигает ее изнутри.

По совету матери Агнессы Тереза учащает переписку с сестрой, которая продолжает задаваться вопросами о своем будущем. Ей необходима помощь. Длинные письма, приходящие в замок де ля Мюсс, отражают интенсивные молитвенные размышления над Словом Божиим. Под пером кармелитки непроизвольно проступают строки Священного Писания. Поддерживая сестру, Тереза делится с ней самыми сокровенными мыслями: “Мне хочется рассказать тебе о том, что происходит в моей душе”. Селина отвечает: “Твое письмо насыщает мою душу”. (Игуменья имела право читать письма, написанные и получаемые сестрами. Во время игуменства матери Агнессы Тереза совершенно свободно выражает свои мысли.)

В первый раз она говорит о забвении себя. Но какая же в ней гибкость, какая отрешенность! Как раз в это самое время она заставляет себя вернуться к знакомым с детства “четкам поступков”, чтобы поддержать сестру Марту, которой просто необходима подобная практика. Тереза признается, что угодила в “совсем не те сети”, но братская любовь к ближнему прежде всего.

Важно быть самой собой, а не делать вид, проявлять свою сущность, а не напускать видимость. Когда действует Господь, все наносное уходит. “Видя себя в крайней нищете, несчастные малые души пугаются: им кажется, что они ни на что не годны, потому что получают все от других, а отдать ничего не могут”.

Ни на что не годна... Она знает, о чем говорит. Вокруг нее неутомимые крестьянки энергично наваливаются на самые тяжелые работы в монастыре, а ее послушание — рисовать, поэтому ей хорошо знакомо состояние унижения, когда другие считают ее неспособной к труду. “Некоторые, не переставая, повторяли, что она ничего не делает, что она пришла в Кармель ради забавы” (мать Агнесса).

Сестре Марии Магдалине мать Агнесса предписала на протяжении года проводить с Терезой полчаса по воскресеньям. Но зачастую, вместо того чтобы идти на назначенную встречу, послушница исчезала. Когда Тереза встречала ее, происходил диалог:

— Я искала вас...

— Я была занята...

Порою беглянка пряталась на чердаке, чтобы избежать любящего, но без малейшей слабинки проницательного взгляда Терезы.

Тереза становится второй привратницей, под началом мягкой, но крайне медлительной сестры Сен-Рафаэль. Об этой сестре, которая временно исполняет обязанности помощницы настоятельницы, говорят, что она одержима “манией испытывать даже ангелов”, и Терезе теперь предстоит проявлять чудеса терпения. Ее желание быть смиренной находит совершенное удовлетворение в этих незначительных послушаниях, когда не требуется ни малейшей инициативы. Все, что происходит у нее в сердце, полностью скрыто от глаз подруг. “Самая сильная горечь — остаться непонятой”.

Отныне она может поститься наравне с другими. Недавно ей исполнился 21 год (2 января 1894 года). Единственное проявление независимости при вступлении в совершеннолетие: она перестает писать наклонно, как заставляла ее с детства “учительница” Полина. Теперь она будет писать согласно своему характеру: прямо.

К именинам матери-настоятельницы (21 января) она готовит два подарка. Картину “Спящий Младенец Иисус”, навеянную многочисленными “поэтическими” композициями матери Агнессы, но главное — свою первую пьесу, сюжет которой был подсказан происходившими событиями.

В этот год вся Франция говорит о Жанне д’Арк. Целых двадцать лет монсеньор Дюпанлу, епископ орлеанский, сражался за канонизацию знаменитой уроженки Лотарингии. В 1869 году Папа Пий IX объявил о начале подготовительного процесса. Внимание всей страны приковано к судебным протоколам Жанны, изданным Кишератом (1841 — 1849), к книге Мишле (1841), бесчисленным публикациям, стихам и театральным пьесам.

27 января 1894 года Папа Лев XIII распоряжается о начале процесса по причислению к лику блаженных Жанны д’Арк. С этого момента она именуется достопочтенной. Отныне ее можно почитать и всенародно ей молиться. 8 мая по всей Франции пройдут национальные празднования. Республиканцы и роялисты, католики и антиклерикалы — все кругом ратуют за национальную героиню. В Лизье Селина вместе с кузиной Герен и подругами мастерят двенадцать белых хоругвей для украшения кафедрального собора апостола Петра, внутри которого парадоксальным образом покоятся останки Пьера Кошона. В том году в храме собралось пять тысяч человек.

С самого детства Тереза любила Жанну д’Арк, свою “дорогую сестру”. Читая о ее деяниях и подвигах, Тереза сама обретала особую благодать. “Мне казалось, что я ощущаю в себе то же горение, то же небесное дыхание, что воодушевляло и ее... Я думала, что рождена для славы... Господь Бог дал мне еще понять, что слава моя не откроется смертному взору и будет состоять в том, чтобы стать великой святой!” Она чувствует в себе глубочайшее родство с бесстрашной молодой девушкой, ставшей мученицей в девятнадцать лет. Она часто думает о мученичестве: с того мгновения, когда поцеловала песок на арене Колизея в Риме. В сентябре 1891 года на съезде масонских лож был брошен призыв к антиклерикальной борьбе. Может быть, опять наступают времена гонений? В том же 1894 году исполняется сто лет с того дня, когда приняли мученичество шестнадцать кармелиток в Компьене, погибших под мечом гильотины во время Революции (17 июля 1794 года). Сестра Тереза помогает сестре Терезе от Святого Августина шить хоругви для кармелитского монастыря в Компьене. Она вздыхает: “Какое счастье, если б и мы имели ту же участь и ту же благодать!”

Сестре Терезе вполне удалась первая “театральная” проба пера. Жанне д’Арк она посвятит две пьесы: одну о ее призвании и другую о предсмертных часах, смерти и триумфе святой. Для осуществления задуманного Тереза углубленно работает над недавно появившейся книгой Анри Валлона (1877), в которой есть выдержки из судебных процессов. Автор, режиссер и актриса — сестра Тереза трудится, не щадя своих сил. Не уклоняясь от исторических фактов, она наделяет свою героиню чертами кармелитки. В первой пьесе: “Миссия Жанны д’Арк, или Пастушка из Домреми, слышащая голоса”, она особенно ярко показывает испуг простой девочки, склонной к одиночеству и молитве, которой Архангел Михаил вручает шпагу. После длительного сопротивления она наконец соглашается. Повеление посланника повторяется в виде припева: “Надо идти!”

Кто должен идти? Жанна в Шинон или Тереза в индокитайский Кармель? Или же в еще более опасное приключение “по волнам доверия и любви” в поисках святости?

В день премьеры никто из монахинь не догадался о сходстве актрисы с лотарингской героиней. Они ограничились лишь аплодисментами той, которая слишком серьезно отнеслась к своей роли.

Проделанная большая работа вдохновляет сестру Терезу и побуждает ее еще дальше развивать совершенно новую для нее форму самовыражения. Весной 1894 года она по просьбам сестер, заметивших ее талант, принимается за сочинение многочисленных гимнов (все стихи Терезы написаны для пения). В апреле и мае их четыре. На двадцатипятилетие Селины она неожиданно для себя самой решается даже написать поэму из ста двенадцати строк — “Святую Цецилию”. “Эта святая, совершенно забывшая о себе”, поможет ее сестре, несмотря на неопределенность будущего призвания, жить “в полном забвении себя — этом сладостном плоде любви”.

За такое соперничество частенько приходится расплачиваться ее младшей сестре: вот и теперь Ля Неель смог передать ей лишь кое-какие лекарства.

Вначале младшая дочь молчит. Потом, в конце августа, она пишет своим сестрам. Селине: “После пятилетней смерти, какая это радость — найти его таким же, как когда-то, изыскивающим любые способы, чтобы сделать нам приятное”. Леони, которая опять переживает трудный период в монастыре Навещания в Кане: “Папину кончину я воспринимаю не как смерть, но как начало истинной жизни. После шестилетнего отсутствия я вновь обрела его и чувствую, что он рядом со мной, смотрит на меня и защищает меня”.

Размышляя о жизни и смерти отца на протяжении этих нескольких недель, она неожиданно для себя (уже во второй раз) сочиняет стихотворение — “Молитву дочери святого”, в которой девять строф — по числу детей “патриарха”. Четыре заключительные строки можно отнести к самой Терезе:

С полным правом она может подписаться “сиротка с Березины”, как когда-то называл ее отец. Внезапно она понимает смысл своего видения в Бюиссоне. Когда они вместе с сестрой Марией от Святого Сердца вспоминали об этом загадочном случае, их осенило. “Подобно Божественному Лику Иисуса Христа, сокрытому во время Страданий, и лицо Его верного слуги должно было оставаться сокрытым во дни болезни, дабы воссиять в Небесной отчизне подле своего Господа!” Понадобилось пятнадцать лет, чтобы она смогла понять смысл своего детского видения: “Почему же именно меня просветил Господь Бог?.. Как соразмеряет Он испытания с силами, что Сам дает нам... Я бы никогда не смогла вынести даже мысли о тех горьких страданиях, что уготованы мне в будущем”.

Внезапно все утихает. Отец Пишон сдается: “Я не сомневаюсь. У меня нет никаких колебаний. Мне кажется, что воля Божия ясна”. Каноник Делатройетт тоже уступает. Монсеньор Югонен утверждает решение. Поступление послушницы Селины Мартен назначается на пятницу 14 сентября 1894 года, на праздник Крестовоздвижения. Без всякого сомнения, никогда еще со времен святой Терезы Авильской ни в одном кармелитском монастыре не было четырех родных сестер. Испанская реформистка такого бы не допустила; 22 июля 1579 года она писала: “Ни в одном монастыре не может быть здоровой обстановки, если в нем находятся три родные сестры”.

Итак, остается только сестра Эме от Иисуса. И тогда во время мессы сестра Тереза молит о знаке свыше: если ее отец на небе — пусть сестра Эме даст свое согласие на поступление Селины. И вот на выходе из церкви эта сестра зовет ее к матери-настоятельнице, где заявляет о том, что ничего не имеет против поступления четвертой сестры Мартен. Тереза полна благодарности... ее молитва мгновенно услышана!

Таким образом, вопреки всяким надеждам, осуществилось одно из самых больших ее желаний, казавшееся самым неисполнимым. Еще раз она узнала на собственном опыте, что Отец вкладывает желания в сердца Своих детей лишь для того, чтобы их исполнять. Она проверила справедливость слов святого Иоанна от Креста: “Чем больше Бог хочет нам дать, тем больше Он заставляет нас желать”.

Близкие настороже, Мать Агнесса пишет Селине: “Сестра Тереза от Младенца Иисуса чувствует себя не хуже, но у нее часто болит горло, обыкновенно утром и вечером, около половины девятого, после чего она немножко хрипит. Впрочем, мы, как можем, стараемся ухаживать за ней”. Но результаты такого ухода не обнадеживают. Проходят четыре месяца, но Мария Герен по-прежнему волнуется: “Пусть моя Терезочка получше заботится о себе. Вчера я заметила, что у нее сильно изменился голос, и консультировалась у Франсуа... Ей совершенно необходимо интенсивное лечение. В данный момент ничего страшного нет, но однажды это может случиться, и тогда окажется, что лекарства уже не помогут... Ей необходимо непрерывно лечиться и выполнять все предписания врача: Франсуа — специалист именно в этой области”. Что за область — она не уточняет.

Впрочем, заботы о здоровье не мешают сестре Терезе все больше заниматься новициатом, состав которого увеличился вдвое. 16 июня в монастырь поступила сестра Мария-Агнесса от Святого Лика (Мария-Луиза Кастель), двадцатилетняя очень живая “парижанка”, которая уже два года была в парижском Кармеле на улице Мессин. Она родилась в Сен-Пьер-сюр-Див (департамент Кальвадос), но большую часть юности провела в столице. Ей очень непросто войти в новую общину. Мать Агнесса поручила ее сестре Терезе. У “ангела” немало хлопот: должна же эта сестра, которая во время принесения обетов 30 апреля 1896 года получит имя Марии от Святой Троицы, продвигаться вперед. Месяц спустя Тереза сможет написать о своей “дочери”: “Я думаю, что она у нас останется. Ее воспитали не так, как нас, и в этом вся беда, здесь кроется причина ее мало привлекательных манер, но в глубине души она добрая. Теперь она хорошо относится ко мне, но я стараюсь прикасаться к ней не иначе как “в шелковых перчатках”...”

Отныне сестра Тереза уже не самая младшая в Кармеле: новая послушница моложе. Возникшая дружба все больше сближает их.

14 сентября появляется четвертая, долгожданная послушница: наконец-то Селина! Сестры встретились после шести лет разлуки, и, когда буря восторгов улеглась, оказалось, что у старшей большие сложности. Она поступила в монастырь в расцвете двадцати пяти лет, с независимым характером и привычкой говорить правду в глаза. После долгого периода ухода за больным отцом, управления домом, после отказа двум женихам ей очень нелегко целиком подчиниться законам кармелитской жизни. Это современная молодая девушка, она училась рисовать у Крюга, а теперь увлеклась недавним изобретением — фотографией. Старшая сестра — игуменья — разрешила ей взять с собой в монастырь ее громоздкий фотоаппарат, камеру 13/18 с объективом Дарло, и все материалы, необходимые для проявления. Отныне праздники, постриги, рекреационные пьесы останутся запечатленными на фотографических пластинках сестрой Марией от Святого Лика (первое ее монашеское имя, которое вскоре будет заменено на Женевьеву от Святой Терезы). Когда “младшая сестренка” начала посвящать ее во все детали монастырской жизни, она с изумлением обнаружила, что за последние шесть лет та далеко ушла вперед. Куда кануло время, когда они, переписываясь, обменивались глубокими духовными мыслями? Здесь надо слушаться, ходить с опущенными глазами, без суеты перемещаясь с места на место, и молча сносить всякие неприятные замечания. “Никогда это у меня не получится...” — вздыхает послушница, добрые намерения которой не могут совладать с ее не очень-то легким характером. Но Тереза рядом, она поддерживает, направляет ее и учит, как выносить саму себя, не впадая в отчаяние.

Таким образом, шаг за шагом, послушницы продвигаются вперед. 20 ноября сестра Мария Магдалина приносит окончательные обеты, а 18 декабря сестра Мария-Агнесса, “парижанка”, облачается в монашеские одежды. Старшая по новициату пишет для каждой соответствующие случаю стихи, в которых проступает уже приобретенное тончайшее знание подруг.

Тереза молится и думает. К концу XIX века в области науки и техники появились новые открытия и изобретения: электричество, телефон, фотография, автомобили, разные машины и механизмы... Когда она путешествовала по Италии, ей очень понравился лифт: одно мгновение — и ты уже на последнем этаже. Не найдется ли подобного средства для быстрого — время-то поджимает — достижения святости? В противном случае, если она умрет молодой, зачем было жить?

Озарение! Тереза сияет от радости. Вот он, тот лифт, который она искала! Руки Господа вознесут ее на вершину святости. Она делает вывод из этой чудесной истины: чтобы быть носимой на руках Божиих, нужно не только оставаться маленькой, но становиться все меньше и меньше! Полный переворот, соответствующий парадоксу Евангелия. Сердце ее переполнено любовью и благодарностью: “Боже мой, Ты превзошел мои ожидания, и я хочу воспеть милости Твои”.

Слова этих двух библейских отрывков приходятся очень кстати и помогают ей перейти Рубикон. Она ликует. Да, отец Пру был совершенно прав: надо отважно продвигаться вперед “по волнам доверия и любви”, как апостол Петр на Тивериадском озере. Теперь немощи Терезы и ее малость становятся причиной радости, ведь именно эти качества привлекают милосердную Любовь.

После своего великого открытия Тереза видит все божественные совершенства лишь через Божие Милосердие. “Само правосудие кажется мне облеченным в любовь”. Именно это она пытается передать своими неумелыми гимнами некоторым сестрам, у которых божественное правосудие не сходит с языка. “Вы хотите божественного правосудия? — сказала она однажды сестре Феброни, — вы получите божественное правосудие. Душа получает именно то, что она ожидает от Бога... И это правосудие, пугающее многих, стало для меня предметом радости и доверия”.

Во время заключительной сцены все ангелы, стоя на коленях (включая обратившегося Ангела-губителя!), выражают свою зависть людям, призванным стать богами. “Ах, если б они сами могли сделаться детьми!” Но уловили ли кармелитки духовную глубину этих незамысловатых стихов?

Не менее значительна, а с театральной точки зрения гораздо более зрелищна, пьеса, сыгранная месяцем позже: “Жанна д’Арк исполняет свою миссию” — вторая часть жизни юной уроженки Лотарингии. Она потребовала огромных усилий автора, которая вывела на сцену не менее шестнадцати действующих лиц. Все послушницы при деле: репетиции, изготовление бутафории и костюмов.

Задуманное воплотилось более чем реально: спиртовки, изображавшие костер, подожгли декорации. Тереза-Жанна едва не сгорела: настоятельница не велела ей двигаться, пока не погасят огонь. Тереза подчинилась. Позже она скажет, что была готова умереть.

Полный успех, несмотря на пожар, правда, быстро потушенный. На пяти фотографиях, сделанных Селиной, предстает двадцатидвухлетняя Тереза, сроднившаяся со своей героиней: в парике каштанового цвета, с хоругвью и шпагой в руке, она глубоко переживает свою роль и происходящее действие. Фотографии Терезы в образе юной пленницы лишний раз подтверждают ее перевоплощение. Жанна идет на казнь, имея перед глазами пример Иисуса Христа. Библейский текст книги Премудрости о смысле преждевременной смерти праведника просвещает пленницу: “Достигнув совершенства в короткое время, он исполнил долгие лета; ибо душа его была угодна Господу...” (Прем 4,13).

Кого же мы слышим, Жанну д’Арк или сестру Терезу?

В тот день, 21 января 1895 года, “актриса”, которая написала эти строки и теперь их читала со сцены, целиком относила сказанное к себе самой.

Однажды во время вечерней рекреации сестры Мартен весело беседовали в “теплой комнате”. Стояла зима 1894-1895 гг. Младшая с присущим ей талантом рассказчицы вспоминала некоторые события из жизни в Бюиссоне. Внезапно ее крестная обратилась к настоятельнице: “Как могло случиться, что вы позволили ей сочинять стихи, чтобы порадовать других, а нам она еще ничего не написала о своем детстве? Вы увидите, этот ангел не задержится надолго на земле, и тогда мы утратим все эти мелочи, представляющие для нас такой интерес”. Мать Агнесса в нерешительности. В Кармеле не принято описывать свою жизнь, к тому же у ее сестрички хватает забот! Мария от Святого Сердца настаивает, Тереза смеется: над ней издеваются, она не видит в себе способностей для выполнения такого задания. Мать Агнесса говорит уже серьезным тоном: “Поручаю вам написать для меня ваши воспоминания детства”. — “О чем таком я могу написать, что не было бы вам известно?” Но остается подчиниться.

Сразу возникает затруднение: дни очень коротки — как найти время? С конца января 1895 года сестра Тереза принимается за работу, как правило, по вечерам после богослужений и в праздничные дни. Она раздобыла школьную тетрадку за десять сантимов, в которой около тридцати страниц. Она работает в своей келье на втором этаже, сидя на низенькой скамеечке и положив на колени найденную на чердаке доску для письма. В полутьме она изредка поправляет булавкой фитиль керосиновой лампы.

Перед началом работы Тереза помолилась перед статуей улыбающейся Богородицы, которая стоит в передней части ее кельи, и, открыв наугад Евангелие, прочитала: “Потом взошел на гору, и позвал к Себе, кого Сам хотел; и пришли к Нему” (Мк 3,13). Ей показалось, что эти строки прекрасно подходят к истории ее жизни. “Вот она — тайна моего призвания, тайна моей жизни и прежде всего исключительного благоволения Господа к моей душе. Он не зовет тех, кто достоин, но кого хочет Сам. Как говорит апостол Павел: “...кого миловать, помилую; кого жалеть, пожалею. Итак, помилование зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего” (Рим 9,15-16)”.

Вот так, на протяжении 1895 года, без всякого плана, без черновиков и помарок, лишь по вдохновению следуя росчерку пера, сестра Тереза пересмотрит свою жизнь, которая теперь видится в свете Божьего Слова и открытого ею “малого пути”. “В моей жизни настало время, когда прошедшее уже можно окинуть взглядом. Моя душа созрела в горниле внешних и внутренних испытаний, и сейчас, подобно цветку, окрепшему после грозы, я поднимаю голову и вижу, как исполняются на мне слова 22 псалма: “Господь Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться”...”

Для выполнения поручения матери Агнессы было бы трудно найти более удачное время. Не так давно сестра Тереза познала бездонную глубину Божественного милосердия, и теперь она лучше понимает смысл пережитого. Она рассказывает о своих многочисленных страданиях, утверждая, что любовь никогда не покидала ее: ни в час смерти матери, ни когда уходили сестры, ни в болезни, ни при тяжелых душевных состояниях, ни при мучительных терзаниях совести, ни во время ужасной болезни отца, ни на усеянном шипами пути послушницы, ни при каких обстоятельствах — никогда Бог не оставлял ее. Итак, на страницах шести тетрадей, первая из которых закончится очень быстро, она будет воспевать “милости Господни”! Это — ее Магнификат: она не пишет о своей жизни в строгом смысле слова, но “о милостях, которыми удостоил ее Господь Бог”. Ее обращение на Рождество 1886 года было не миражом, а началом еще не оконченного “бега исполина”. Отсюда живость ее воспоминаний и веселый юмор, поскольку то, что когда-то могло казаться ей трагичным, теперь предстает в свете милосердной любви, и она чувствует себя любимой просто так, ни за что. Такая любовь кажется ей “безумной”. “Какое счастье страдать ради Того, Кто любит нас до безумия, и самим слыть безумными в глазах мира сего. Это было безумием со стороны нашего Возлюбленного — прийти на землю ради грешников, чтобы сделать их Своими друзьями... Какое счастье, что Бог сделался человеком, чтобы мы могли любить Его; без этого мы бы не решились”.

Эти “тетради по послушанию” сопровождали ее на протяжении всего 1895 года, а Селина стала первой читательницей — по мере того, как ее сестра их заполняла. Однажды Селина с воодушевлением воскликнула: “Можно прямо печатать! Вы увидите, это еще послужит!” Посчитав такую идею забавной, Тереза лишь от всего сердца рассмеялась: “Я не создаю литературные шедевры, а пишу по послушанию”.

Примерно в то же время по просьбам сестер она сочиняет около двенадцати стихотворений и четыре пьески для рекреаций. Тереза становится признанным “поэтом” общины, а после успеха второго спектакля об Орлеанской деве достигает “вершины славы”. Литературный жанр не имеет для нее большого значения: письма, стихи, пьесы для рекреаций или мемуары для матери Агнессы. Везде, “не заботясь о стиле”, она выражает свое сердце, свои желания, свою горячую любовь к Господу.

Если верить сестре Терезе от Святого Августина, которая считала себя одной из близких подруг Терезы, то весной этого года она получила признание последней: “Я скоро умру”. Во время поклонения Святым Дарам (с искупительными молитвами) она неожиданно сочинила стихотворение — “Жить любовью”, которое Селина назвала “царственным гимном” Терезы. Она записала их вечером, накануне Великого поста. В последней строфе выражен смысл ее жизни:

Любовью жить - не значит ставить кущи,

Поднявшись даже на гору Фавор.

Это - идти на голос Твой зовущий,

Смотреть на Крест, не отрывая взор.

На небе радость будет неземная,

Никто не в силах нас ее лишить,

Но на земле желаю я, страдая,

Любовью жить, любовью жить.

Любовью жить - дарить себя без меры,

Любовь такая не перестает.

И я дарю себя с простою верой,

Когда ты любишь - ни к чему расчет.

Все, что имела, много или мало,

К Твоим ногам смогла я положить.

Одно богатство у меня осталось -

Любовью жить, любовью жить.

Любовью жить и, страхи изгоняя,

Забыть ошибки всех минувших дней.

Любовь сильней греха. Она святая:

В короткий миг грехи сгорели в ней.

О, дивный пламень, посреди горнила,

Где самый жар, мне место приготовь.

И я спою о том, как полюбила

Тебя, любовь, тебя, любовь.

С любовью жить и умереть я рада,

Чтоб разрешились узы навсегда.

О, мой Господь, Ты станешь мне наградой,

Я не ждала иного никогда.

Тебя увижу и сольюсь с Тобою,

Огня любви уже не потушить.

Мне было так начертано судьбою:

Любовью жить, любовью жить!

9 июня в день Святой Троицы, когда вся община была на воскресной утренней мессе, на сестру Терезу внезапно сошло вдохновение: она должна принести себя в жертву всесожжения милосердной любви. Эта мысль захватила ее. Едва успев выйти из часовни, она увлекает за собой удивленную Селину и устремляется вслед за матерью Агнессой, которая направляется к башне. С раскрасневшимся лицом, смущенная и взволнованная, Тереза невнятно бормочет, что хотела бы вместе с доверенной ей послушницей принести себя в жертву любви... Поглощенная другими заботами, настоятельница дает свое согласие, не придавая этой просьбе особого значения.

Тереза в восторге. Оставшись вдвоем с Селиной, она “с горящим взором” кратко описывает ей свой замысел. “Я думала о душах, приносящих себя в жертву божественному правосудию, о тех, кто навлекает на себя кары, предназначенные виновным”. В прошлом году в трапезной читали поразительную историю матери Агнессы от Иисуса (де Ланжак), которая принесла себя в жертву божественному правосудию. Тереза знала также, что в ее родном Кармеле сестра Мария от Креста тоже принесла себя в жертву и умерла в 1882 году после тридцати трех лет мучений. По той же стезе последовала и ее любимая мать Женевьева.

Но Тереза явно сторонится такой духовности. “Такая жертва казалась мне великой и щедрой, но я не чувствовала себя способной на нее”. Она хочет принести себя в жертву не божественному правосудию, но в жертву милосердной любви. Итак, она составляет текст молитвы, и одиннадцатого июня, во вторник, стоя на коленях перед статуей улыбающейся Богородицы, она торжественно произносит вместе с Селиной это посвящение от своего имени и от имени сестры. “Боже мой! Благословенная Троица, хочу любить Тебя и чтобы Тебя любили, хочу трудиться на прославление Святой Церкви, спасая живущие на земле души и освобождая те, что страдают в чистилище. Я хочу в совершенстве исполнять волю Твою и достигнуть той славы, которую Ты уготовал мне в Царстве Твоем, — одним словом, я хочу стать святой, но, зная свое бессилие, прошу Тебя, о мой Боже: Ты Сам стань моей святостью”.

Эта молитва сочетается с ее внутренним порывом, который повлек за собою открытие пути полного доверия. Но символика здесь иная: вместо лифта — огонь, потому что жертва Любви требует всесожжения. “Прежде чем пережить действие совершенной Любви, я ПРЕДАЮ СЕБЯ В ЖЕРТВУ ВСЕСОЖЖЕНИЯ ТВОЕЙ МИЛОСЕРДНОЙ ЛЮБВИ и умоляю Тебя беспрестанно поглощать меня, переполняя мою душу волнами бесконечной нежности, заключенными в Тебе, чтобы я сделалась мученицей Твоей Любви, о мой Боже! И пусть от этого мученичества, когда оно приготовит меня, чтобы предстать пред Тобою, я наконец умру. Пусть душа моя без промедления бросится в вечные объятия Твоей милосердной Любви... Я хочу, о мой Возлюбленный, с каждым ударом сердца обновлять это приношение Тебе в жертву бесконечное число раз, вплоть до того, когда тени рассеются, и я смогу выразить Тебе свою любовь лицом к Лицу!”

Итак, начался новый и очень важный этап этой незаметной жизни. Селина не очень хорошо понимает, куда ее втянули. Терезе же это прекрасно известно: она подходит к концу открытого ею пути. Она жаждет отдать свою жизнь целиком Тому, Кто пожертвовал ради нее Своею. “Любить — это значит все отдать, включая самоё себя... Любовь за любовь”.

Через несколько дней (возможно, в пятницу 14 июня), когда в церкви она начинала свой крестный путь, ее “охватил столь сильный порыв любви к Богу”, что ей показалось, будто ее целиком погрузили в огонь. “Я сгорала от любви и чувствовала, что одной минутой, одной секундой больше, — и я не смогу выдержать этот жар и умру”. Это стало подтверждением того, что ее приношение принято.

И опять подступает такая привычная ей сухость. Однако об обретенной милости она рассказывает матери Агнессе. Настоятельница не обращает на это никакого внимания. Может быть, специально? Матушку немного беспокоит подобный “мистицизм”, поскольку у младшей сестры появилось предчувствие, что такое окончательное принесение в жертву касается не только ее одной. “Боже мой! Останется ли в Твоем Сердце всеми презираемая любовь?” Ведь Ты хочешь ниспослать ее всем!

Вслед за Селиной Тереза старается увлечь свою крестную; как-то на лужайке они ворошили сено: “Хотелось бы вам принести себя в жертву милосердной любви Господа Бога?” Сестра Мария от Святого Сердца ответила: “Разумеется, нет. Господь Бог поймает меня на слове, а страдание сильно пугает меня”. — “Я хорошо понимаю вас, но принесение себя в жертву любви не имеет ничего общего с принесением себя в жертву правосудию. От этого не станет больше страданий. Речь идет лишь о том, чтобы еще сильнее любить Бога за тех, кто не хочет Его любить”. Крестница была так красноречива, что Мария согласилась попробовать.

Совершить подобный акт сестра Тереза предлагает также послушницам: Марии от Святой Троицы и даже своей двоюродной сестре Марии Герен, которая с 15 августа носит имя сестры Марии от Евхаристии. Пыл новообращенной настораживает настоятельницу. Не опасно ли послушницам вступать на этот непонятный путь, предложенный ее младшей сестрой? И благоразумно ли позволять молодежи приносить себя в жертву?

Мать Агнесса советуется со священником, проповедующим во время ежегодных реколлекций. Отец Леммонье, миссионер из Деливранды, уже проповедовал в октябре 1893-го и в 1894 году. Он знает сестру Терезу и называет ее “маленьким цветком”. Из осторожности он предлагает своему настоятелю ознакомиться с молитвой. Оба священника одобряют текст, но просят кармелитку выражать свои желания прилагательным “огромные”, поскольку эпитет “бесконечные” кажется им неверным с богословской точки зрения. Она подчиняется, немного сожалея об этой замене. Но Тереза счастлива: главное для нее, что “принесение в жертву” получило признание Церкви.

Едва закончились реколлекции, сильно омраченные смертью господина Делатроетта, как настоятельница отозвала в сторонку сестру Терезу. Был день стирки. Некий семинарист, которому исполнился двадцать один год, Морис Белльер, только что написал в Кармель письмо, где “просил о сестре, которая особым образом посвятила бы себя спасению его души, помогая ему своими молитвами и жертвами, дабы он, когда станет миссионером, смог спасти многих”.

Он даже не подозревал, что его сестра прилагает героические усилия для совершения “множества микроскопических и незаметных дел”, которые станут известны лишь после ее смерти. Например, сестра Тереза, сидя на стуле, никогда не опиралась на его спинку, никогда не клала ногу на ногу. Чтобы не привлекать внимания, в жару она не вытирала открыто пот с лица, а когда было холодно — никогда не растирала отмороженные руки и не ходила сгорбившись. Она подчинялась каждой сестре, которая нуждалась в ее услугах, и по возможности сторонилась свиданий в переговорной. Когда у нее забирали книгу, которую она читала, Тереза никогда не просила ее вернуть. Она была настолько бедна, что даже не имела копий собственных стихов. Она избегала любых проявлений любопытства, никогда не смотрела на стенные часы в церкви во время молитвы, никогда не задавала ненужных вопросов на рекреации и т. д.

Все эти “мелочи” (свидетельства о которых на процессе канонизации были так разнообразны) заполняли ее жизнь на протяжении дня, недели, года. Каждое мгновение она стремилась забыть о себе ради Возлюбленного.

Такие стихи рождаются в глубине сердца.

Наступает пора приготовлений к Рождеству. Ответственность за предстоящие торжества снова ложится на “старшую по новициату”, которой придется написать еще одну пьесу ко дню ангела настоятельницы. Поэтому сценарий рождественского представления очень прост: приходит Младенец Иисус и просит как милостыню сердце каждой из двадцати шести кармелиток. “Это предвечное Слово просит у вас подаяния!” В простых, незамысловатых двадцати шести куплетах Тереза выражает столь дорогую ей истину. В образе обездоленного младенца униженный Бог молит людей о любви.

Но матери Агнессе представление не понравилось. Пьеса, написанная ко дню ее ангела, ей кажется слишком затянутой. Не дождавшись конца, она прерывает спектакль и упрекает автора в неспособности быть краткой. Тереза плачет: это полный провал послушниц, упорно и серьезно репетировавших.

Накануне во время вечерней молитвы сестра Тереза вошла в церковь и, встав на колени перед матерью Агнессой, отдала ей тетрадку с воспоминаниями. (Тереза сшила в одну шесть тонких школьных тетрадей.) Не раскрывая, настоятельница положила ее в ящик шкафа у себя в келье. И Тереза никогда так и не спросила ее, прочитала ли она те воспоминания и что она о них думает.

На последнем 85 листе двадцатитрехлетняя Тереза подводит итог своей жизни; девять лет прошло с момента ее обращения и полгода после принесения себя в жертву милосердной любви. “Дорогая матушка, вы позволили мне вот так предать себя Господу, и вам известны те потоки или, вернее, океаны благодати, которые наводнили мою душу... Начиная с этого счастливого дня, мне кажется, что любовь пронизывает меня и окружает. Мне кажется, что каждое мгновение эта милосердная любовь обновляет меня, очищает душу и не оставляет в ней никакого следа греха, и поэтому я не могу бояться чистилища...”

У нее действительно бесследно пропала боязнь согрешить, окончательно исчезла духовная скрупулезность... Отныне Тереза знает, что все ее прегрешения поглощаются “огнем любви, который более свят, чем огонь чистилища”. Это принесение себя в жертву любви навсегда освободило ее от всяких следов янсенизма и всевозможных страхов, в плену которых до сих пор находятся некоторые сестры. “Конечно, можно сильно пасть, можно совершать неверные поступки, но любовь умеет из всего извлечь выгоду и очень быстро истребляет все, что может не понравиться Господу, оставляя в сердце смиренный и глубокий мир...”

Теперь Терезу больше не беспокоит сон, часто одолевающий ее во время молитвы, равно как и упреки аббата Иуфа: “Мне следовало бы не радоваться сухости, а приписать ее недостатку усердия и верности; мне бы сокрушаться, что уже на протяжении семи лет я засыпаю на молитве; так вот, я не сокрушаюсь... Я думаю, что уснувшие малые дети так же дороги родителям, как и бодрствующие...”

И в заключение она пишет: “И теперь у меня нет иного желания (отец на Небе, Селина в Кармеле, у нее есть брат-священник), кроме одного: любить Господа до безумия”. “Теперь у меня одно лишь упражнение — любить!” (св. Иоанн от Креста).

Заканчивая “тетрадь по послушанию”, она спрашивает себя о будущем: “Как завершится “история маленького белого цветка”? Умрет ли она в скором будущем или же уедет в далекий Кармель Сайгона (основанный Кармелем Лизье в 1861 году)? Мне это неведомо, но я уверена, что милосердие Божие всегда будет сопровождать его (цветок)... Теперь меня ведет лишь самоотречение”.

На 86 листе Тереза старательно изобразила герб Иисуса и свой герб; каллиграфическим почерком выписала дни особой благодати, ниспосланной Господом Его “маленькой невесте”. На 85 листе можно прочитать подробное описание каждого герба. Все это завершает фраза святого Иоанна от Креста: “Любовь оплачивается только Любовью”.

Этим словом оканчивается ее тетрадь, оно стекает с ее пера, оно у нее на устах и в сердце. На 86 листах оно встречается 99 раз.

Возникает непредвиденное осложнение: наставница послушниц, мать Мария де Гонзаг, стремится отсрочить принесение обетов даже вопреки мнению нового отца-супериора. Каковы мотивы, которыми она руководствуется? Приближаются выборы: если будет избрана она — тогда эти юные сестры принесут монашеские обеты при ее игуменстве. Но этого мало. Она планирует отправить сестру Женевьеву в сайгонский Кармель, чтобы ослабить влияние “клана Мартен”, усиленного их двоюродной сестрой, которые теперь составляют пятую часть всей монашеской общины. В монастыре назревает раскол: одни поддерживают мать Марию де Гонзаг, другие — сестер Мартен.

...Серым январским днем пятнадцать кармелиток стирают в прачечной и говорят о постриге сестры Женевьевы. Сестра Эме от Иисуса, одна из горячих противниц Мартен, заявляет: “Мать Мария де Гонзаг имеет право испытать ее, чему ж тут удивляться?” В ответ раздается твердый голос: “Есть испытания, которым подвергать не следует”. Это сказала сильно взволнованная сестра Тереза.

Для нее это не предмет для спора, ибо истина не терпит посягательств, и долг требует предупредить заблуждающуюся наставницу послушниц.

Вполне понятно, почему сестра Тереза, задетая такими уловками, очень обеспокоена будущим юных сестер и обращает все больше внимания на Селину. Она пишет ей длинное иносказательное письмо, в котором напоминает о пережитых горестях, и дарит миниатюру на пергаменте, реликвию, доставшуюся от святой матери Женевьевы, чтобы смягчить эти неприятные события и помочь ей пережить их в мире.

Таким образом, 24 февраля постриг не состоялся, но, наконец, 17 марта сестра Женевьева от Святой Терезы приносит окончательные обеты, а ее кузина, сестра Мария от Евхаристии, облачается в монашеское одеяние. В журнале “Нормандец” от этого числа дядя Герен с волнением описал двойную церемонию, проходившую под предстоятельством монсеньора Югонена. Многочисленные фотографии, снятые в тот день в Кармеле, навсегда сохранят память о происшедшем событии.

Как говаривал в былые времена господин Мартен: все девушки, за исключением Леони, словно “вылезли из-под телеги”.

В субботу 21 марта, в канун Вербного воскресенья, Кармель лихорадило: все готовились к выборам настоятельницы.

Мать Мария де Гонзаг занимает кресло настоятельницы, в это время в церковь входит сестра Тереза и “столбенеет”, однако быстро берет себя в руки.

Вновь избранная настоятельница, задетая за живое прошедшими выборами, остерегается перемен, зато пользуется своим правом: по уставу она может совмещать обязанности настоятельницы и наставницы послушниц. Следовательно, мать Агнесса не будет заниматься новициатом. Но мать Мария де Гонзаг оставляет свою помощницу — сестру Терезу от Младенца Иисуса, которая в полном послушании принимает эту деликатнейшую ситуацию, которую и представить-то очень трудно.

Удостоверившись в том, что ничего нельзя сделать собственными силами, она молится: “Господи, я слишком мала, чтобы накормить Твоих детей. Если Ты желаешь давать потребное сестрам с моей помощью, то наполни мою маленькую руку, и я буду, не покидая Твоих рук и не поворачивая головы, давать Твое достояние той душе, которая придет ко мне за хлебом насущным”. Только так она может довести до конца порученное ей непростое дело и остаться в мирном расположении духа. “Молитва и жертва — в них вся моя сила”.

Каждый день в половине третьего она собирает послушниц и в течение получаса объясняет им принятые традиции, монастырский устав, поправляет и отвечает на вопросы. На этих мероприятиях никто не скучает. Для лучшего усвоения юная “наставница” рассказывает истории и придумывает притчи; у нее это отлично получается. Селина и Мария от Святой Троицы сохранили записи с педагогическими новшествами Терезы: вспоминая о калейдоскопе, она рассказывает о тринитарной любви; на бирже Любви следует играть по-крупному; невзрачные маленькие груши изображают собой безвестных сестер, с которыми приходится жить по соседству; символический образ любви Отца — курица с цыплятами; богатая барышня и ее братец; ракушка, в которую Мария должна собирать свои слезы, и т. д. Тереза старается из всего извлечь выгоду. Мария от Святой Троицы рассказала ей о явлении гипноза, свидетельницей которому была когда-то. На следующий же день наставница сказала ей: “Я хотела бы, чтобы Господь Иисус загипнотизировал меня! Да, я хочу, чтобы Он завладел моими способностями так, чтобы все совершаемые мною действия были божественными и направлялись духом любви”.

Ее считают строгой? Она знает, но не обращает на это внимание. Она слишком любит свое “малое стадо”, чтобы проявлять слабость. “Что ж поделаешь, если я не буду любима! Я говорю всю правду полностью. Если кому-то не хочется ее знать, пусть не приходит ко мне”.

Особенно тщательно она разъясняет, как пройти тем малым путем, который оказался для нее таким удачным: это путь доверия и любви, ведущий прямо к Отцу. В этой теме, занимающей центральное место в Евангелии, она — настоящая духовная наставница, которая всегда доходит до самой сути. Она “ненавидела простонародную мелочную набожность, нередко проникающую в монастырские общины” (мать Агнесса).

Тереза может приспособиться к каждой сестре. Отец Пишон был прав: “между человеческими душами гораздо больше различий, чем между лицами”. И невозможно одинаково обращаться со всеми. “Одних я беру за шиворот, других — за кончики крыльев”, — говорила Тереза матери Агнессе. Для юной Марии от Святой Троицы необходима разрядка — пускай поднимется на чердак и повертится, как веретено. А Селина пусть не обходит за тридевять земель мать Эрманс, неврастеничку, которая обязательно попросит ее о каком-нибудь одолжении, если только увидит поблизости. И пускай берегутся те, кто называет мать Марию де Гонзаг “волчицей”!

В этом малом стаде, средний возраст которого двадцать пять с половиной лет, она и сестра, и мать одновременно. Юные тянутся к юным. На рекреациях раздаются взрывы хохота, когда Тереза потешно подражает кому-нибудь или когда вся ватага отправляется на охоту за вором, пробравшимся в монастырь.

Благодаря этой должности, она узнала многое о человеческой природе, хотя была лишь второй. Мудрость ее суждений идет от личного опыта. Например, она вовсе не разделяет широко распространенные в то время способы умерщвления плоти и разного рода вериги, тяга к которым явно присутствует у некоторых сестер (в том числе и у матери Агнессы). Лишь из великодушия она позволила увлечь себя этим в начале своей монашеской жизни. В апреле 1896 года она еще носила небольшой железный крест, но вскоре от него отказалась. Тереза заметила, что “монахини, увлекающиеся больше других суровым самоистязанием, не становятся совершеннее, а чрезмерные телесные подвиги порою дают пищу самолюбию”. Все это в сравнении с любовью к ближнему — ничто. Она не осуждает других, но это — не ее путь. Она обращает внимание послушниц на такое положение вещей, впрочем, как и на многое другое. Она часто цитирует стих из Евангелия от Иоанна: “В доме Отца Моего обителей много” (Ин 14,2).

Кроме этого ответственного послушания, сестра Тереза трудится в ризнице под началом сестры Марии Ангелов, а также рисует и помогает в бельевой сестре Марии от Святого Иосифа. Из-за страшных приступов гнева эту тридцативосьмилетнюю монахиню, осиротевшую в девять лет, боятся все сестры. Ее сторонятся, и никто не хочет работать вместе с ней. Тереза соглашается добровольно.

Благодаря этому послушанию она открывает для себя, что такое истинная братская любовь к ближнему. До сих пор она еще не очень хорошо понимала, что любить надо так, как Иисус любил Своих учеников. Никто не должен быть отлучен от этой любви, даже сестра Мария от Святого Иосифа, которую Тереза пытается вырвать из сетей одиночества с помощью дружеских записочек и веселых улыбок.

Зима 1895—1896 года была долгой и суровой. Подходил к концу Великий пост, который Терезе было позволено соблюдать со всей строгостью. Никогда еще она не чувствовала себя такой сильной и крепкой.

Третьего апреля в Великий четверг Тереза пробыла в церкви до полуночи. Едва она легла спать, как сразу же почувствовала что-то вроде волны, поднимающейся “с клокотанием” к самым губам. Она прижала к ним носовой платок. Лампа была потушена, и она не стала смотреть, чем ее вырвало: если кровью, то, может быть, она умрет в наступающую Страстную пятницу. У нее нет ни малейшего страха, она счастлива, потому что всегда хотела быть похожей на Господа; она спокойно засыпает. Без пятнадцати шесть ее поднимает звук трещотки, которой будят монахинь. Свет, проникший через приоткрытую ставню, упал на ее платок, багровый от крови. Жених давал знать о Себе, о том, что Он близко. Как же она может бояться Того, Кому отдала всю свою жизнь?

Сестра Мария от Святой Троицы, помощница больничной сестры, тоже была посвящена в тайну. Она протестует и плачет: в таком-то состоянии — пусть ее наставница оставит другим эту работу!.. Напрасный труд. И, главное, мать Агнесса ничего не должна знать!

Наступает ночь, и опять кровь, как и накануне. На этот раз уже нет никаких сомнений. В стихах, написанных по случаю именин сестры Марии от Святого Иосифа , Тереза выражает свое желание.

Любимый мой, мой несравненный,

Себя Ты даешь мне смиренно.

А я в ответ лишь неизменно

Приношу всю жизнь мою в дар любви.

Любовь обжигает и душу пронзает.

Молю и взываю: сойди на меня!

С Божественной силой святое горнило

Меня опалило, я жажду огня!

Страдания сладость становится в радость.

Одно только надо — быть рядом с Тобой!

В Небесной Отчизне, где свет новой жизни,

Единственной жизни, где только любовь!

У нее живая ясная вера, она думает только о небесной радости, и молитва ее будет услышана и исполнена.

Раздался второй тревожный сигнал, который сильно обеспокоил настоятельницу, но еще больше — больничных сестер. В конце концов доктор Ля Неель осмотрел родственницу. Под напором вопросов она призналась, что каждый вечер на протяжении Великого поста испытывала сильный голод. Увеличенная железа на шее свидетельствовала о слабости организма. Просунув голову в маленькое окошечко, проделанное в решетке часовни для причащения больных сестер, Франсуа “прослушал” ее через грубую шерсть монашеского одеяния. Он предположил, что кровотечение мог вызвать лопнувший в горле сосуд, и прописал ей по ложке креозота, впрыскивания в горло и растирания камфарным маслом. Но у Терезы нет никаких иллюзий насчет эффективности подобного лечения. Ее радость остается прежней: она скоро увидит Того, Кому отдала свое сердце.

Только через пятнадцать месяцев она напишет матери Марии де Гонзаг об этих мыслях в духе Ницше. Вслух же она поверяла свои горести лишь себе самой да священнику. Однажды она скажет матери Агнессе: “Мне в голову приходили самые вредные материалистические рассуждения: например, что наука будет постоянно развиваться и когда-нибудь объяснит все естественным образом. Найдется абсолютный разумный довод для всего уже открытого и того, что еще предстоит открыть... и т. д.” Может быть, этим мыслям способствовали сочинения Дианы Воган, с которыми Тереза недавно познакомилась. А книга аббата Арминжона вполне могла рассказать ей о современных притязаниях материалистической науки. Что знала она о мощной волне атеизма, прокатившейся по миру в конце XIX века? Конечно, она не слышала ни о Карле Марксе, умершем в 1883 году, ни о Ницше, который в 1886 году (год ее обращения!) опубликовал свои труды “По ту сторону добра и зла” и “Антихриста” в год ее поступления в Кармель (1888). В год принесения Терезой монашеских обетов (1890) Ренан публикует “Будущее науки”. Вполне вероятно, что Исидор Герен, будучи студентом в Париже, посещал некоторые из его лекций. В 1891 году дядя встал на стезю журналистики. В “Нормандце” он сражается с “безбожниками” по поводу законов о светских школах, антицерковных декретов и колебаний некоторых католиков присоединиться ли к Республике? Он нападает на своего бывшего служащего Анри Шерона, который в соперничающем журнале “Лизьеский прогресс” выступает против обскурантизма Католической Церкви.

Обычно сестра Тереза не читает подобную прессу, но ей известно о той войне, которую ведет ее дядя, монархист и антидрейфусар. За монастырскими решетками она следит за современными событиями, но сражается на ином уровне. Как когда-то она не была “против” Пранцини и Луазона, а хотела их спасти, так и теперь она не ополчается на материалистов и анархистов, но молится, отдавая за них свою жизнь.

Снаружи ничто не говорит об этой страшной борьбе. Некоторую перемену можно найти в стихах, которые она продолжает писать по просьбам подруг. Наиболее внимательные слушательницы могли бы здесь обнаружить завуалированные откровения. Например, когда она подражает святому Иоанну от Креста:

Или, когда поет:

Но сестры не могут даже представить себе, что автор этих строк реально переживает то, о чем пишет. “Если вы станете судить по моим стихам, написанным в этом году, то душа моя должна показаться вам преисполненной утешений... а между тем...” Многие видели в этих стихах только свет, хотя в них немало сумрачных мест...

Однажды в конце мая, прямо перед трапезой, мать Мария де Гонзаг вызвала сестру Терезу в свой кабинет. Сердце юной монахини сильно билось: никогда еще мать настоятельница не звала ее к себе подобным образом. Речь шла о том, чтобы поручить ей одного двадцатишестилетнего сотрудника Иностранных миссий в Париже, аббата Адольфа Руллана, которого должны рукоположить во священники перед отъездом в Китай.

Сильный миссионерский порыв, связанный с колониальной экспансией, воодушевил многих молодых французских католиков.

Сестра Тереза попыталась отклонить предложение: у нее уже есть один духовный брат, за которого она молится и приносит жертвы. А в монастыре найдется столько сестер, которые достойнее ее! Но настоятельница отвергает все ее возражения. Послушание прежде всего!

В глубине сердца сестра Тереза ощущает огромную радость. Господь продолжает исполнять ее желания. Она потеряла двух братьев — и у нее появилось два брата-миссионера! Итак, теперь ей придется удвоить усердие. Она хочет стать “дочерью Церкви”, как святая Тереза Авильская: “усердие кармелитки должно охватывать весь мир”.

Для всех кармелиток отец Руллан — “миссионер нашей Матушки”. Настоятельница попросила сестру Терезу держать в секрете это поручение и переписку. Она позволила брату и сестре обменяться фотографиями.

Но не только в этой области сестра Тереза является доверенным лицом настоятельницы. Мать Мария де Гонзаг еще не оправилась от тяжелых мартовских выборов. Она чувствует, что община разделилась, что теперь есть сестры, которые не преданы ей безгранично. Ей кажется, что все предали ее! И только помощница по новициату заслуживает доверия.

По случаю предстоящих именин настоятельницы (21 июня) энергичные послушницы, воодушевленные юной наставницей, готовят такое представление, чтобы “перевернуть все вверх дном”, как пишет родителям сестра Мария от Евхаристии. В седьмой раз Терезе приходится писать пьесу, темой которой она выбирает самые жгучие проблемы современности. Эту неистовую пьесу она назовет “Триумф смирения”.

В конце века разгорается яростная битва между католиками и франк-масонами. В энциклике “Humanum genus” (1884) Папа Лев XIII жестко разоблачил франк-масонство: эти заблуждения дышат дьявольской злобой. Но у сатаны немалый успех. В 1892 году некий доктор Батай выпустил книгу “Дьявол в XIX веке”. Несмотря на довольно редкие предостережения, многие католики живо заинтересовались этими откровениями вопреки немногим предостережениям. Леон Блуа из своей глуши гневно громит простаков, жаждущих необычного. Но кто прислушается к голосу “горного старца”?

“Дело Дианы Воган” еще больше завораживает католический мир, так как новообращенная обладает чем-то таинственным, отрешенным. Смелая газета ассомпционистов “La Croix” публикует пламенные статьи досточтимых отцов в пользу Дианы. В Лизье “Нормандец” дяди Герена пускается в крестовый поход. Писания бывшей поклонницы сатаны проникают за ограду Кармеля, скорее всего, при содействии отца Мюстеля, директора “Католического журнала Кутанса”, восторженного поклонника Дианы. Тереза также читает “Евхаристическую новену для искупления”, опубликованную новообращенной в 1895 году. Она (как, впрочем, и сам Папа) тронута духовным возрастанием молодой женщины, которая так любит Жанну д’Арк, что принесла себя в жертву божественному правосудию 13 июня 1895 года. Странное совпадение! Тереза принесла себя в жертву милосердной любви 11 июня того же года. Кармелитка переписывает некоторые отрывки из “Новены”. Диана думает когда-нибудь поступить в монастырь, — почему бы не в Кармель в Лизье? По предложению матери Агнессы, которая в полном восторге от этой истории, Тереза пробует написать стихи, посвященные Диане, но тщетно, вдохновение не приходит. Тогда она ограничивается тем, что пишет ей письмо и посылает фотографию, где она снята в костюме Жанны д’Арк. Диана Воган отвечает.

В этой борьбе с сатаной, причем в тот момент, когда разногласия в общине грозят ее ослабить, Кармелю отведена особая роль. На празднике 21 июня Тереза берет слово: ей хочется, чтобы сестры развеялись, но и задумались.

Ее спектакль может вызвать улыбку. Автор выводит на сцену Люцифера вместе с нечистой силой: Ваал-Зебубом, Асмодеем, Астаротом, Астартой... (имена взяты из произведений Дианы Воган). За ширмами, благо ада не видно, послушницы изо всех сил весело звенят цепями и изображают раскаты грома.

Заключительный куплет указывает монахиням малый путь:

Но, разыгрывая пьесу, автору еще не было известно, что силы зла гораздо изощренней, чем кажутся...

Через восемь дней сестра Тереза от Младенца Иисуса написала настоятельнице длинное письмо в форме притчи: “Легенда о маленьком ягненочке”. Терезе — “ягненочку” “пастушка” (мать Мария де Гонзаг) доверяет свои заботы, как равной; порой они вместе плачут.

Словами Господа Тереза старается утешить настоятельницу, чтобы она воспринимала свое “испытание” как очищение. С большим тактом юная монахиня показывает матушке истинно духовный образ действий, который должен приносить мир. Она решается говорить со старшей, которой исполнилось уже шестьдесят два года. И хотя младшей опять пришлось надеть “шелковые перчатки”, настоятельница, кажется, воспринимает эти разумные советы. Истина освобождает.

С такими чувствами сестра Тереза от Младенца Иисуса и Святого Лика начинает вечером 7 сентября свои ежегодные реколлекции. Она полностью отказывается от рекреаций и выкраивает несколько дополнительных часов для уединенной молитвы. На следующий день, в праздник Рождества Богородицы, она отмечает в затворе шестую годовщину монашеского пострига. Пользуясь случаем, она пишет письмо Господу обо всем, что с ней происходило на протяжении последних недель. Ее перо становится удивительно легким, когда она говорит с Ним без посредников.

Тереза начинает с того, что напоминает Ему о благодатном сне, который приснился ей 10 мая и лучом света пробил ночной мрак. “О мой Возлюбленный! Эта благодать была лишь предвестницей еще больших даров, которыми Ты пожелал осыпать меня. Позволь же мне, единственная Любовь моя, напомнить Тебе о них сегодня. Сегодня, в шестую годовщину нашего союза. Господи, прости меня, если я безрассудна, желая поведать о своих стремлениях и надеждах, доходящих до бесконечности, прости меня и исцели мою душу, подавая ей то, на что она уповает!!!”

Она прекрасно сознает, что, сидя в келье с письменной доской на коленях, пишет совершенные безумства. Ей уже не хватает призвания “кармелитки, невесты и матери”: она чувствует, что в ней кипят огромные желания, которые с первого взгляда противоречат друг другу. Она стремится и к другим призваниям, как правило, мужским: она хотела бы стать “воином, священником, дьяконом, апостолом, учителем Церкви, мучеником”. Ей хотелось бы воплотить каждое из этих призваний во всей полноте, везде и во все времена: возвещать Евангелие во всех частях света, быть миссионером от сотворения мира и до скончания века, быть мученицей и претерпеть все виды мучений... Желания, которые раздирают ее и “превосходят самоё вселенную”!

В полном сознании она вопрошает: “О Господи Иисусе! Что Ты ответишь на все мои безумства? Найдется ли душа еще меньше, еще немощней, чем моя!”

Тогда, исполненная безумной радости, я воскликнула: “О Господи, Любовь моя... Наконец-то я нашла свое призвание! МОЕ ПРИЗВАНИЕ — ЭТО ЛЮБОВЬ!”

Да, я нашла свое место в Церкви. Это место, Боже мой, Ты дал мне его... в сердце моей Матери-Церкви я буду любовью... тогда я буду всем... и мечта моя осуществится!”

После сделанного открытия, которое удовлетворяло всем ее желаниям, кармелитка, сменив символику, продолжает диалог с Господом. Она далека от мысли, что это наконец-то найденное всеобъемлющее призвание вырвет ее из повседневной реальности (скоро ей исполнится 24 года), напротив, она будет укоренять его в своей неприметной жизни и совершенно изменится оттого, что будет делать все из любви. Маленькая, бедная и слабая, похожая на “птенчика”, рассеянная или засыпающая на молитве, еще очень несовершенная, Тереза сможет стать сильной только потому, что всецело предаст себя любви и осмелится верить с безрассудным, с дерзновенным самозабвением, что ее жизнь, принесенная в жертву Господу — божественному Солнцу (или божественному Орлу), может спасти весь мир. Лишь беззаветно доверив себя любви, она сможет стать апостолом, учителем Церкви, воином, священником, мучеником... У нее нет прав на громкие свершения, но она может тихо “бросать цветы”, то есть использовать каждую повседневную мелочь, чтобы дарить любовь.

Для Терезы “бросать цветы” — знакомый с детства жест, к которому она прибегает в общении с послушницами: летними вечерами во внутреннем дворике они бросают на распятие лепестки роз, и те, что касаются Господа, обретают бесконечную ценность для Церкви и для всего мира. Другими словами, это означает, что “пустяки” Терезы, соединившись с Господом, становятся благодатным сокровищем для всех. Так, используя язык цветов, она выражает непостижимую тайну святых общения. Ее жизнь подобна розе, у которой оборваны лепестки ради жизни мира.

Сестра Мария от Святого Сердца перед самым началом реколлекций попросила Терезу написать ей что-нибудь о своем “малом учении”. И Тереза откровенно делится мыслями, отдавая себе отчет в том, что крестная вполне может найти их “преувеличенными”. Не слишком ли восторженна ее крестница? Именно по этой причине 13 сентября Тереза написала ей нечто вроде введения. “Не думайте, что я купаюсь в утешениях. Нет, мое утешение в том, чтобы не иметь никакого утешения здесь, на земле. (Сестре ничего не известно об испытании веры Терезы.) Не являя Себя и не давая услышать Свой голос... Господу было угодно показать мне единственный путь, ведущий к божественному горнилу: это — полное доверие беспомощного младенца, безбоязненно уснувшего на руках Отца...”

Сестра Мария от Святого Сердца первой прочитала “эти горящие любовью страницы” и поняла, что обладает “сокровищем”. Она отвечает (во время реколлекций с кармелитками не принято разговаривать): “Вы хотите, чтобы я вам что-нибудь сказала? Так вот, вы одержимы Господом Богом, и одержимы “вконец”, как... злой одержим злобой”. И, обращая взор на саму себя, она начинает сокрушаться: как же она далека, страшно далека от подобных желаний! Как тут не позавидовать крестнице?

По счастливому стечению обстоятельств, мы обладаем ценными уточнениями Терезы. Сестра Мария от Святого Сердца не поняла притчи о птенчике: или у нее слишком большая душа, или Тереза плохо объяснялась.

Она объясняет заново: сокровища милосердной любви предлагаются “всем”. Тереза — не особенное исключение, как раз наоборот! Немощная и слабая, она являет собой живое доказательство того, что любовь избирает малых. “Господу Богу нравится в моей малой душе то, что я возлюбила свое собственное ничтожество и малость и слепо уповаю на Его милосердие... Поймите, чтобы любить Господа и быть жертвой Его любви, надо быть слабой, не иметь никаких желаний, никаких добродетелей — только так мы подвластны воздействию поглощающей и преображающей любви... Нужно принять раз и навсегда нищету и бессилие, но именно это труднее всего... Доверие и только доверие должно привести нас к любви...”

В трех письмах сестра Тереза от Младенца Иисуса и Святого Лика написала, сама того не ведая, “хартию младенческого малого пути” (Конрад Де Меестер) — жемчужину духовной литературы.

С 8-го по 15 октября в Кармеле проходили общие реколлекции, на которых проповедовал отец Годфруа Мадлен, настоятель монастыря в Мондее. Тереза только что вышла из своего затвора. Она уже встречала этого весьма строгого монаха и рассказывала ему о своем непрекращающемся испытании — искушении против веры. Он посоветовал ей всегда иметь при себе Символ веры, чтобы в тяжелый момент класть на него руку. Тогда Тереза написала его своей кровью и вложила в Евангелие, с которым никогда не расставалась. “Думаю, что в течение одного года я совершила дел веры больше, чем за всю свою жизнь”. На дверном косяке своей кельи, на уровне глаз, она процарапала: “Господь — моя единственная Любовь”. Каким жестоким было ее искушение, если она осмелилась писать на дверях!

В последний день реколлекций — день памяти святой Терезы Авильской — она, как и другие сестры, тянула билет из корзинки: по традиции каждая сестра должна получить фразу для молитвенного размышления. Доставшаяся Терезе фраза напоминает об усердии испанской подвижницы ради славы Божией и спасения мира. Тереза счастлива: таков ее путь.

Ее жажда миссионерской деятельности только увеличивается благодаря частой переписке с братьями-священниками. Из далекого Китая отец Руллан рассказывает ей о начале своего апостолата. Он отсылает ей жизнеописание отца Нампона (“Душа одного миссионера”), умершего в возрасте двадцати семи лет в Тонкине, когда ей было шестнадцать. Она также узнает памятные даты жизни своего брата, о которых просила сообщить. В полном восторге она обнаруживает, что миссионерское призвание было “спасено” восьмого сентября 1890 года, в день ее пострига!

“Я не знала, что уже шесть лет у меня есть брат, который готовится стать миссионером. И теперь, чтобы этот брат действительно стал Его апостолом, Господь приоткрывает мне тайну, разумеется, для того, чтобы еще больше усилить в моем сердце желание любить Его и делать так, чтобы Его любили”.

Это желание продолжает расти в ней и проявляется все больше и больше. В качестве новогоднего поздравления она желает своему брату мученичества и заранее просит реликвию: прядь его волос! Может быть, и она надеется на мученическую кончину в то время, когда во Франции республиканские законы угрожают существованию монастырей? “Отзвуки гонений постоянно заставляли нас жить, как на вулкане”, — скажет потом Селина.

В ноябре еще говорили о возможном отъезде сестры Терезы в Тонкин, потому что она, кажется, вполне оправилась от болезни. Она не пропускает ни одного занятия, ни одной службы, ходит даже к заутрени. “Чтобы получить знак воли Божией”, Тереза девять дней молится юному мученику Теофану Венару (1829—1861), которого очень почитает. Только что она прочитала его биографию и письма. Все в нем восхищает ее: молодость и жизнерадостность, любовь к семье, его смерть. Его жизнь была совсем обыкновенной, поэтому он нравится ей больше, чем святой Людовик де Гонзаг.

Распознать волю Божию оказалось легко: во время девятидневных молитв Тереза опять начала кашлять, ее здоровье заметно ухудшилось. Зимой 1896 года мать Мария де Гонзаг пожаловала ей небольшую грелку, которой она будет пользоваться, впрочем, довольно редко. С сестрой Марией от Святой Троицы она шутит: “Мир перевернулся: раньше святые попадали на Небо со своими веригами, я же попаду туда со своей грелкой”. Тереза переносит болезненную процедуру с вытяжным пластырем: согревающий влажный компресс, с помощью которого определялась серозная секреция; от него оставались волдыри на коже и ожог. Около семи часов утра сестра Женевьева, помощница больничной сестры, пришла разбудить Терезу, чтобы “поскрести” ее жесткой перчаткой из конского волоса. Однажды в декабре, когда, измученная процедурами, она не могла выйти из кельи, Герены прислали ей телятину под сморчками. Едва возвращаются силы, она тотчас встает с постели, чтобы идти на мессу. Ради причастия можно и пострадать!

К тому же заботы о других не дают ей расслабиться. Сестра Мария Магдалина, “чувствуя, что ее душу видят насквозь”, по-прежнему избегает Терезу. Сестру Марию от Святой Троицы Тереза иногда называет “куколкой” и советует ей перестать играть с Младенцем Иисусом в кегли (эта юная сестра вообразила, что с Ним можно играть во все игры), а лучше сделаться для Господа волчком, который только безропотно кружится под действием упреков! Сестре же Марии от Святого Иосифа она пишет забавные подбадривающие записки.

Тем не менее у нее не хватает сил (или времени) сочинить, как всегда, пьесу к Рождеству. Она ограничивается стихотворением “Птичник Младенца Иисуса”. Кармелитки “в клетке” приходят порадоваться Новорожденному, лежащему в яслях. Но в один прекрасный день

Наверное, она вспомнила о птичьей клетке, которая была у нее когда-то в Бюиссоне. С тех пор прошло десять лет.

Вечером 28 декабря послушницы исполнили перед всеми сестрами песенку на стихи Терезы под названием “Моим маленьким небесным братьям”. Неожиданно это стало поводом для ее унижения: мать Мария де Гонзаг, которая сама дала разрешение на выступление, разгневанная, вышла из залы, говоря во всеуслышание, что подобное пение лишь укрепляет гордыню сестры Терезы. Последняя, сохраняя полное спокойствие, отправилась на вечернюю службу.

Так начинается 1897 год, год ее двадцатичетырехлетия. Девятого января она откровенно делится с матушкой Агнессой: “Я надеюсь вскоре отправиться на Небеса”. Двадцать седьмого она пишет восьмидесятитрехлетнему брату Симеону в Рим: “Я думаю, что мой бег по этой земле не будет продолжительным”. В феврале она цитирует Морису Белльеру написанный ею гимн “Жить Любовью” и добавляет: “У меня есть упование, что изгнание мое будет кратким”. Затем она старается подбодрить семинариста: “Если Господь исполнит мои предчувствия, то обещаю вам, что и на Небе я останусь вашей младшей сестрой”.

Все, написанное ею за эти месяцы непрестанной борьбы, имеет оттенок завещания. “Здесь вся моя душа”, — говорит она матери Агнессе, вручая ей гимн “Радость моя”, сочиненный ко дню ее именин (21 января).

Кажется, что испытание веры и надежды стало еще сильнее. Она поведала сестре Терезе от Святого Августина (той самой, которая во “всем” ей неприятна и которую она старается любить всей силой своей воли): “Я не верю в вечную жизнь; мне кажется, что после смерти ничего нет. Я не могу описать вам, в каком мраке я пребываю”. Стихотворение “Радость моя” отражает жестокую борьбу, которую она ведет:

Когда на небе нет просвета и все вокруг меня молчит,

Я рада, принимая это, смирять себя и жить в ночи.

Приму Твою святую волю, и страхи все уходят прочь,

Мне радостна такая доля: любить, как день, глухую ночь.

Я рада малой оставаться, ведь если где-то оступлюсь,

Смогу тогда легко подняться, и рядом будет Иисус.

Собрав всю нежность, что имею, скажу Ему: Ты — жизнь моя.

А если вера ослабеет, еще нежнее буду я!

Я рада слезы лить украдкой и улыбаться всем опять,

Страданья не горьки, а сладки, когда умеешь их скрывать.

Тебя утешу — и наградой Твоя улыбка станет мне.

Лишь за нее страдать я рада и жить в чужой мне стороне.

Я счастлива в духовной битве за избранных Тобой стоять

И буду в пламенной молитве Тебе усердно повторять:

О Брат Божественный, я рада прожить, страдая и скорбя.

И для меня одна отрада: возможность радовать Тебя.

Я буду жить, о мой Спаситель, пока не скажешь мне: пора!

И я войду в Твою обитель, коль скоро Ты мне будешь рад.

В огне любви моей Отчизны хочу я непрестанно быть.

Не в смерти радость и не в жизни, а лишь в одном — Тебя любить!

На двадцать шестую годовщину со дня мученической смерти юного Теофана Венара, обезглавленного в Тонкине в 1861 году, она неожиданно пишет стихотворение. “Моя душа похожа на его душу”, — скажет она. Подобно ему она исполнена миссионерского духа и отважно сражается:

В тот же день она разносила еду в трапезной и разбила подносом стеклянное оконце. В слезах она подбирает осколки, а Селина помогает ей. “Я просила, чтобы сегодня у меня была большая неприятность, которую можно было бы преподнести Господу в честь моего дорогого братца Теофана, и вот, пожалуйста!”

Теперь Тереза быстро утомляется, но продолжает много писать. На пятидесятилетний юбилей монашеской жизни старейшей в Кармеле сестры Сен-Станислас (от Святого Станислава) она сочиняет свою восьмую пьесу для рекреаций “Святой Станислав Костка”. Ее особенно восхищает одно событие в жизни юного послушника-иезуита, о котором она часто думает: как-то в видении его причастила святая Варвара. Может быть, святая тоже хотела здесь, на земле, “нести возвышенные обязанности священников, и Господу было угодно исполнить ее желание?”. Конечно, и с ней произойдет то же самое, ведь она так хотела бы стать священником!

Примечательно, что юного Станислава, так же, как и ее, неотступно преследовало желание делать добро после смерти.

В самом начале Великого поста, 3 марта, в среду, она приступает к девятидневным молитвам святому Франциску Ксаверию, покровителю вселенского миссионерства, и просит его как раз о том, чтобы она могла творить добро после своей смерти.

Сами того не ведая, монахини слушают завещание Терезы: с этими словами она последний раз в жизни обращается ко всей общине, собравшейся в теплой зале.

До апреля месяца Тереза еще на ногах; она исполняет свои монастырские обязанности, а сестры и не подозревают, что ее здоровье продолжает ухудшаться. Пока только она одна понимает, как обманчива эта видимость, и позже скажет: “Меня не считали больной настолько, насколько это соответствовало реальности”.

Дни проходят, и у больной появляется рвота, сильные боли в груди, эпизодическое кровохарканье. 5 июня Мария пишет: “Дорогой папочка, боюсь тебя обеспокоить, но мы действительно сильно встревожены тем, как все это быстро прогрессирует. Она находится в подавленном состоянии и, как она сама говорила, несколько раз испытывала нечто вроде предсмертной тоски”.

Надломленная длительными приступами кашля (“Я кашляю и кашляю! Это похоже на железнодорожный локомотив, когда он подъезжает к вокзалу”), Тереза постепенно оставляет монастырские послушания: рекреации, церковные службы, общие работы. Но от всех занятий ее освободят лишь 18 мая. На пасхальной неделе она дольше обычного беседует с матерью Агнессой, которая начинает записывать некоторые ее высказывания — это начало “последних бесед”, которым суждено продлиться не более полугода.

Вечером в понедельник пасхальной недели в зале Парижского географического общества должна состояться долгожданная пресс-конференция. Наконец-то мисс Диана Воган предстанет перед широкой публикой и будет говорить. Уже давно многие хотели с ней встретиться, а немецкие иезуиты даже сомневались в ее существовании, но она отвечала, что опасается за свою жизнь, так как предала франк-масонов. И в этот вечер переполненный зал с нетерпением ждал ее выступления.

Но вместо очаровательной молодой женщины на сцене появился небольшого роста толстяк с редкими волосами и небольшой бородкой — Лео Таксиль! Перед бурлящей аудиторией, состоящей в основном из журналистов (среди них много священников) католических и антицерковных изданий, он снял маску. Новообращенной никогда не существовало: Диана Воган — это плод его буйной фантазии. На протяжении двенадцати лет он дурачил своими книгами тысячи доверчивых читателей: простых верующих, священников, епископов, даже самого Папу, и к тому же еще и франк-масонов. Да, это им была написана “Евхаристическая новена”! Залогом сомнительного успеха стал острый ум этого марсельца, который увлекался розыгрышами еще с юности. Он был чрезвычайно горд “самой большой мистификацией в своей жизни”!

Почти единодушно собрание уже было готово расправиться с обманщиком, но он, воспользовавшись услугами городской охраны, проворно скрылся под свист и выкрики возмущенной публики. Демонстрация диапозитивов, которая должна была иллюстрировать выступление Дианы Воган, не состоялась. На протяжении всей речи Лео Таксиля единственным украшением на стене была фотография с изображением Жанны д’Арк.

21 апреля журнал “Нормандец” опубликовал скромную заметку о незабвенной пресс-конференции. “Уверовавшие” в Диану пали духом. Но уже через три дня на первой странице “Нормандец” подробно разбирает происшедшее. Конец сообщения, наверное, сильно удивил сестер Мартен, если, конечно, эта статья дошла до них в Кармеле. “Что еще можно рассказать о заседании? Должен был состояться показ некоторых диапозитивов, но была продемонстрирована только одна фотография, изображавшая явление Жанне д’Арк святой Екатерины, сделанная в честь Дианы Воган в одном кармелитском монастыре. Интересно, в каком же? Наверное, в доме Таксиля!”

А вот и нет! В первый раз Лео Таксиль сказал правду. Фотография действительно была сделана в одном кармелитском монастыре, точнее, в Кармеле города Лизье. Екатерина и Жанна — это Селина и Тереза Мартен. И на конференции 19 апреля они “оказались в президиуме”: Лео Таксиль использовал фотографию, которую ему прислала сестра Тереза от Младенца Иисуса!

И отцу Руллану в далекий Китай она пишет о своем малом пути, “полном доверия и любви. Порою, когда я читаю некоторые духовные трактаты, в которых путь к совершенству лежит через тысячи преград, окруженных множеством иллюзий, мой бедный маленький ум быстро утомляется. Я закрываю мудреную книгу, ломая голову над которой можно иссушить сердце, и беру Священное Писание. Тогда все становится ясно, и одного слова достаточно, чтобы перед моей душой открылись бескрайние горизонты. Совершенство кажется мне простым, и я вижу, что вполне достаточно всего лишь признать свое ничтожество и всецело, как малое дитя, предать себя в руки Господа Бога”.

Она считает себя за “ноль”, который сам по себе не имеет никакой ценности, но если расположить его после единицы — он может принести пользу. Кармелитка “абсолютно ничего” не может сделать, она лишь сопровождает миссионера своими “молитвами и жертвами”. Тереза живет тем, о чем говорит. Увидев, как она, совершенно изможденная, медленно передвигается по саду, сестра Мария от Святого Сердца настойчиво советует ей пойти отдохнуть. “Я хожу за миссионера”, — отвечает Тереза.

Высокая температура, кашель, сильные боли... но сестра Тереза все равно продолжает заниматься шитьем в своей келье. Она очень боится упустить время. А еще, чтобы “сделать приятное” сестрам, она может сочинять стихи. В кармелитском монастыре Парижа мать Анриетта много слышала о молодой кармелитке, которая пишет стихи. Ей хочется самой удостовериться: “Если правда, что эта маленькая сестричка из Лизье такая жемчужина и сочиняет такие чудесные стихи, пусть она пришлет мне одно из своих стихотворений, чтобы я сама могла в этом убедиться”. Тем самым она бросает нечто вроде вызова, который больная принимает. Мать Анриетта получает стихотворение из пяти строф “О розе с оборванными лепестками”, которая

Она так и остается непонятой. “Только Господь Бог может меня понять”. Предчувствуя, что такой способ выражения вскоре станет ей непосилен, она спонтанно пишет два стихотворения, одно из которых посвящено Жанне д’Арк. Она все больше размышляет о своей сестре, заключенной в тюрьму перед смертью.

Жанна была предана своими единомышленниками, как Тереза — “Дианой Воган”.

И только в последней строфе кармелитка вспомнит о себе:

Теперь она понимает, что ее простенькие произведения могут “творить добро”. Подбирая соответствующие стихи, она переписывает и отсылает их своим духовным братьям, которые дадут им высокую оценку. Кармелитки тоже переписывают ее стихи и отсылают своим близким (в первую очередь Геренам), а также в другие кармелитские монастыри (в Париж, в Сайгон). В Риме брат Симеон показал их брату Салютеру — тоже поэту, который даже предложил Терезе написать предисловие для одного поэтического сборника под названием “Мое благочестие”. Но Тереза так и не ответила: ее не интересует “литература”.

В этот период она внимательно, с карандашом в руках, перечитывает все ею написанное. Но не художественные достоинства занимают ее — она больше не может работать. Возможно, она пересматривает свою жизнь, чтобы вести борьбу с навязчивыми искушениями и не забыть о любви, которая когда-то переполняла ее. Одна из сторон ее испытания — потеря духовной памяти.

Вторая пьеса о Жанне д’Арк теперь предстает перед нею в совершенно ином свете: та юная девушка, которая смотрит смерти в лицо, переживая внутреннюю агонию, — это она сама! Тереза неосознанно оказалась пророчицей. Однажды она скажет матери Агнессе: “Я перечитала свою пьесу о Жанне д’Арк. В ней вы найдете мои рассуждения о смерти, они здесь хорошо выражены”.

Но когда же она придет, эта смерть? Тереза не знает и не хочет знать. “Умереть мне хочется не больше, чем жить; то есть если б у меня была возможность выбора, то я предпочла бы смерть. Но поскольку за меня выбирает Господь Бог, — я предпочитаю угодное Ему. И мне нравится то, что Он делает”.

В эти дни Тереза опять сближается с матерью Агнессой, которой хочет рассказать всю правду. Воскресным вечером 30 мая больная сообщает сестре, что еще в прошлом году у нее было два кровохарканья. Матушка потрясена! Ее сестра умирает и многие месяцы скрывает это от нее. Посредством обмена приветливыми записочками Тереза пытается смягчить не на шутку задетые чувства старшей сестры. На этот раз мать Агнесса хорошо сознает сложившуюся ситуацию. “Ваше состояние так быстро ухудшается! Мне страшно подумать о том, что вы умрете!”

Исчезнет “сокровище”, которое сейчас так близко! Полина подумала о тетрадке с воспоминаниями детства, которую получила около двух лет назад и с восхищением тогда прочитала. Как много у ее сестры того, чем она еще может поделиться! Так почему бы не продолжить это сейчас, пока есть время?

Эта осторожная и умело сформулированная просьба имела полный успех. Уже на следующий день мать Мария де Гонзаг дает больной послушание писать. У Терезы только что была рвота, она страдает от разнообразных болей и очень удивлена. “Писать, но о чем?” — “О послушницах... о ваших духовных братьях...” — отвечает мать Агнесса. Терезе дают небольшую тетрадку с обложкой из черной хлопчатобумажной ткани, которую она сочтет чересчур красивой.

“Я не ломаю себе голову, когда описываю свою “маленькую” жизнь; это напоминает рыбную ловлю; я описываю то, что цепляется за леску”. 3-го или 4 июня она приступает к писанию, обращаясь на этот раз к матери Марии де Гонзаг: “Возлюбленная моя матушка! Вы выразили желание, чтобы я вместе с вами закончила воспевать милости Господни... Да, вместе с вами, возлюбленная матушка, и, отвечая вашему пожеланию, я постараюсь поведать о моих чувствах, о признательности Господу Богу и вам, которая собою видимо являет Его мне”.

Совершенно искренне Тереза начинает свою тетрадь словами благодарности настоятельнице за то, что она не баловала ее в начале монашеской жизни. “Строгое материнское воспитание” оказалось весьма полезным. Выросшая на смирении, она теперь совсем не боится всевозможных похвал.

На протяжении июня Тереза пишет то в келье, то “в симпатичном белом креслице”, то в отцовской инвалидной коляске (отданной в Кармель). Зачастую ей мешают больничные сестры, послушницы, которые хотят поговорить с ней или просто проходящие мимо монахини. “Не знаю, что я пишу... Не знаю, удалось ли мне спокойно написать и десятка строк... Кстати, вот отходит одна веяльщица, которая сказала мне сочувственным тоном: “Бедная моя сестричка, вам, должно быть, очень утомительно так писать целый день”. — “Не беспокойтесь, — ответила я ей, — это только кажется, что я много пишу, на самом деле я не пишу почти ничего”. — “Тем лучше, — сказала она с успокоенным видом, — но все равно я так рада, что мы собираемся сейчас ворошить сено, ведь это всегда вас развлекает””.

Болезнь не притупила ни чувства юмора, ни дара подражания сестры Терезы. “Я старалась не терять терпения и на практике осуществлять то, о чем писала”. Ее сердце воистину охвачено братской любовью к ближнему, о которой ей открылось многое.

Но сначала ей хотелось бы упомянуть о том мраке, в котором она пребывает с Пасхи 1896 года. Девятого июня, во вторую годовщину принесения себя в жертву милосердной любви, она описывает, как может, свое внутреннее испытание. В этот день “гадкие змеи не шипят ей в уши”. Но написанное все равно кажется ей далеким от истины, как эскиз от модели. Вот уже тринадцать месяцев, как она умножает дела веры, чтобы оказать сопротивление внутренним голосам, внушающим ей, что она идет к “небытию”.

Раньше Тереза не могла даже представить себе, что бывают действительно неверующие люди. С раннего детства она воспитывалась в крепкой вере и жила в ней, как рыба в воде. Теперь “все исчезло”. Она чувствует, что речь идет об “испытании”, которое должно очистить ее чересчур природное желание попасть на Небо, и видит, что ее поставили в один ряд с безбожниками. Без малейшего снисхождения, на равных, она соглашается сесть за “стол грешников”, как это делал Господь. Тереза думает о Пранцини, об Анри Шероне, о Лео Таксиле, о Рене Тостене и об огромном множестве тех, кто ей неизвестен.

Однажды она удивила сестру Марию от Святой Троицы необычным признанием: “Если бы меня не приняли в Кармель, я поступила бы в Приют и жила там в безвестности и уничижении среди бедных раскаявшихся блудниц! Я была бы счастлива, если бы все считали меня такой же; я бы стала апостолом для своих подруг и рассказывала им о милосердной любви Господа Бога...”

Испытание помогло Терезе значительно продвинуться вперед. Сопереживая неверующим, она обнаруживает, что похожа на них. Жизнь кармелитки, которая постоянно молится за других, может привести к фарисейству. Но теперь Тереза знает, что была спасена “просто так, ни за что”, и если она не упала, то обязана этим лишь провидению Отца, Который убрал камень с ее пути. Ах, если б она могла отдать свою жизнь за грешников, чтобы они наконец поняли, как любит их Тот, Кто явил Себя Закхею, Марии Магдалине, Самаритянке, Августину... Терезе Мартен!

Она писала: “Никакой моей заслуги нет в том, что я не отдала себя земной любви, ибо великое милосердие Божие сохраняло меня от этого! Я сознаю, что без Него могла бы пасть так же низко, как святая Мария Магдалина... Но я знаю еще, что Господь простил мне больше, чем святой Марии Магдалине, ибо простил заранее, не позволив пасть... Я слышала о том, что не приходилось еще встречать чистую душу, любящую больше, чем душа кающаяся. О, как бы мне хотелось, чтобы это оказалось неправдой!”

Она больше ничего не хочет писать в своей тетрадке об этом испытании — боится “богохульства”... Ей “страшно даже оттого, что и так уже сказала слишком много”... О своих страданиях она поведала лишь матери Марии де Гонзаг, священнику, да теперь еще матери Агнессе. Однажды она сделала робкую попытку поговорить об этом с крестной. “У вас искушения против веры? У вас?!” — в возмущенном удивлении сестры Марии от Святого Сердца она уловила, что должна оставаться очень осторожной, чтобы не “заразить” сестер.

Никто и не подозревает, что она испытывает. Она всегда весела и улыбается. Каждый день она продолжает выполнять свое “заданьице” без черновиков и помарок. Она пишет, что очень рада иметь двух братьев, но советует настоятельнице быть поосторожнее с этой духовной перепиской после того, как она, Тереза, умрет. Без послушания “такая переписка принесет больше вреда, чем пользы, если не миссионеру, то по крайней мере кармелитке, призванной по образу жизни к постоянной сосредоточенности в себе”.

Она подробно рассказывает о своем подходе к послушницам и особенно долго задерживается на своем понимании братской любви к ближнему, которое недавно открылось ей: “Теперь я понимаю, что совершенная любовь к ближнему состоит в том, чтобы переносить недостатки других, никогда не удивляться их немощам и учиться у них даже малейшим проявлениям добродетели”.

Тереза пишет, сидя в саду. Она только что рассказала о своем открытии — о малом пути. С тех пор прошло уже около двух лет. Перед возвращением она немного посидела с матерью Агнессой. Увидев, как белая курочка собирает цыплят к себе под крылья, она расплакалась “от благодарности и любви”. Именно так Бог оберегал ее всю жизнь.

С четвертого июня вся община совершает девятидневные молитвы Божией Матери Победительнице и просит об исцелении сестры Терезы. Разве не были они услышаны в мае 1883 года, во время ее страшной болезни? Но на этот раз больная не верит, что Пресвятая Дева совершит чудо.

В этот же день во время рекреации она, лежа на соломенной циновке сестры Женевьевы, прощалась с сестрами Мартен, которые внимательно ее слушали. “Сестрички мои, как же я счастлива! Я знаю, что скоро умру, теперь я в этом уверена. Не удивляйтесь, если я не явлюсь вам после моей смерти и вы не увидите ничего необычайного, что говорило бы о моем счастье. Вы припомните, что не стремиться ни к каким видениям — это мой “малый путь””. Она предчувствует, что скоро не сможет часто причащаться. “Если в одно прекрасное утро вы найдете меня мертвой, — не огорчайтесь: это просто Папа Бог пришел за мной. Конечно, это великая милость — причащаться Святыми Дарами; но если Господь Бог не позволяет, то это тоже хорошо, все — милость”.

Она всегда жалела о строгом отношении к причастию матери Марии де Гонзаг, которая отказывалась применять декреты 1891 года, способствовавшие частому причащению. Такой душок боязливого янсенизма резко контрастировал с дерзновенным доверием сестры Терезы. “Мой путь — только доверие и любовь; я не понимаю людей, которые боятся такого нежного Друга”. В больничной палате она скажет настоятельнице: “После моей смерти я заставлю вас изменить ваше мнение”.

В последний день новены Тереза почувствовала себя лучше. Какое разочарование! “Я — здоровенькая девочка! Все кончено! Надежды на смерть почти не осталось. Господу Богу угодно, чтобы я полностью забыла о себе, словно младенец, которого не беспокоит, что с ним будут делать”.

В конце июня после последней встречи в переговорной с родными она констатирует: “Как же я оробела во время свидания с дядей! Возвращаясь, я сильно отругала одну послушницу, я просто не могла себя узнать. Как противоречив мой характер!” В другой день она скажет: “Я никогда никого не боялась и всегда ходила, куда хотела”.

Она больше никогда не увидит своих родственников, которые уезжают на каникулы в ля Мюсс. На протяжении всего лета сестра Мария от Евхаристии будет сообщать им все новости. Уже с июля у Терезы постоянно держится высокая температура; она не может больше писать пером и теперь для продолжения своих записей и корреспонденции пользуется маленьким карандашом.

Больничной сестре Сен-Станислас уже семьдесят три года, и она охотно уступает свои обязанности помощнице — сестре Женевьеве, которая ночует в соседней комнате. Теперь главным действующим лицом в окружении больной становится мать Агнесса. Она продолжает записывать высказывания Терезы, так как ей поручили присматривать за сестрой во время вечерних служб. Благодаря этому почти ежедневному дневнику, мы видим, как Тереза живет, страдает, шутит, любит.

Совершенно изможденная Тереза ничем не отличается от других больных. “С тех пор как я болею, я ни о чем не думаю”. Как же она может молиться? “Я ничего Ему не говорю, я Его люблю”. Когда ей особенно тяжко, она постанывает.

Она познала все унижения лежачей больной, целиком зависящей от окружающих. “Как просто прийти в отчаяние, когда тяжело болеешь”. Как всегда, ей остается лишь полностью отречься от себя.

Как в страданиях физических (высокая температура, обильное потоотделение, удушье, бессонница, запоры, пролежни, заражение кишечника...), так и в страданиях нравственных ее лицо остается прежним, и некоторые сестры не считают ее по-настоящему больной. Нестабильность болезни сбивает с толку и ее и доктора. Какое-то время она опасается, что надолго останется на попечении довольно бедной монастырской общины, да еще переменчивый характер матери Марии де Гонзаг провоцирует сцены, за которые Тереза расплачивается сполна. Неделикатность некоторых сестер (даже Селины) заставляет ее немало страдать. Ей милосердно пересказывают, что сестра Сен-Винсент де Поль сказала на рекреации: “Не знаю, почему так много говорят о сестре Терезе от Младенца Иисуса. Она не сделала ничего примечательного. Совсем не видно, как она упражняется в добродетели; даже нельзя сказать, что это хорошая монахиня”. На что заинтересованное лицо отвечает: “Какая радость на смертном одре услышать, что я — плохая монахиня. Нет ничего приятнее для меня!” Все время ей приходится выдерживать вопросы окружающих о ее прошлом, о дате смерти: “Так от чего же вы умрете?” — “Я умру от смерти!.. Почему я должна быть более защищенной от страха смерти, чем другие?”

Но даже в таком состоянии проявляется ее веселый и шутливый нрав. “Я всегда весела и довольна”. Мать Агнесса отмечала ее игру слов, подражания, мимику, интонации, улыбки. Тереза называла Селину “Бобонной, мадемуазель Лили”. “Разрешите мне немного пообезьянничать”. Ведь речь идет о том, чтобы утешить посетительниц. Больничная палата становится центром притяжения и благотворного влияния. Новициатки, особенно “Куколка” (сестра Мария от Святой Троицы), жалуются на невозможность доступа к Терезе. Сестра от Святого Иоанна от Креста и другие “старейшины” тайком приходят к ней за советом. В письме Тереза объясняет, “как маленькой девочке”, свой малый путь удалому солдату Морису Белльеру!

У нее отзывчивое сердце, которое умеет любить и радоваться этой любви. Она требует у матери Агнессы такой поцелуй, чтобы был “чмок”! Тереза всегда была здравомыслящей; она знает, что уже переступила порог, и подчеркивает это словом “теперь”: “Как я теперь счастлива, что лишила себя многого с самого начала своей монашеской жизни! Сейчас я наслаждаюсь наградой, обещанной тем, кто отважно сражается. Я не чувствую больше надобности отказывать себе во всех утешениях сердца, потому что душа моя укреплена Тем, Кого Одного я желала любить. Я с радостью вижу, что от любви к Нему сердце становится шире и может дарить неизмеримо больше ласки дорогим ему людям, чем будь оно сосредоточено на эгоистической и бесплодной любви”.

Она признается, что измождена до предела. “Я падаю, но в объятия Господа Бога”. У нее уже нет сил продолжать писать воспоминания даже карандашом. Черная тетрадка заканчивается на 37 странице так: “Да, я чувствую, что будь у меня на совести все грехи, которые только можно совершить, я бы кинулась в объятия Господа с разбитым от раскаяния сердцем, потому что мне известно, как нежно Он любит возвращающегося к Нему блудного сына. И вовсе не потому, что Господь Бог в Своем предупреждающем милосердии оградил мою душу от смертного греха, я восхожу к Нему путем доверия и любви...” Писать дальше она уже не может.

На этом кончается песнь о милосердии Господа к ее малой душе.

В июле мать Агнесса делится с Терезой одним замыслом: “Что, если в качестве посмертного циркуляра опубликовать ваши воспоминания? Написанное вами вполне может в один прекрасный день дойти до Святого Отца”. Тереза смеется: “Et nunc et semper!”

Но если говорить серьезно, то Тереза допускает такую возможность и даже дает некоторые указания: “Матушка, если бы я совершила все возможные грехи, у меня все равно было бы то же доверие. Я чувствую, что все множество согрешений было бы подобно капле воды, упавшей в пылающий костер. Затем вы расскажете историю обратившейся грешницы, которая умерла от любви, и люди сразу все поймут, ведь это — яркий пример тому, что я хотела сказать”.

Через некоторое время мать Агнесса просит сестру перечитать один отрывок из рукописи, показавшийся ей незаконченным, после чего находит Терезу в слезах: “То, что я перечитываю в этой тетрадке, — это и есть моя душа! Матушка, эти страницы принесут много хорошего. И доброта Господа Бога будет известна лучше...” И она добавляет: “Да, я уверена, что все меня полюбят... Это очень важное дело... Но, обратите внимание! Здесь будут вещи на любой вкус, за исключением любителей необычайного”.

Но Терезе мало оставить после себя книгу, хотя ей совершенно безразлична дальнейшая участь ее сочинений. Ей все равно, решит ли мать Мария де Гонзаг сжечь ее рукописи или нет. Ее неотступно преследует желание “не оставаться на Небе в бездействии”. Она рассуждает: “Господь Бог не внушил бы мне желание творить добро на земле после смерти, если бы не хотел его исполнить, — в противном случае Он внушил бы мне желание отдохнуть”. Но она просто не может представить себе Небо местом отдыха. “Душа, охваченная пламенем любви, не может оставаться в бездействии... Если б вы знали, какие у меня замыслы, сколько всего я сделаю, когда буду на Небе... Я начну свою миссию...” (сестре Марии от Святого Сердца). Она уточняет: “Скоро начнется моя миссия, которая состоит в том, чтобы дать людям мой малый путь и чтобы Господа Бога любили так, как Его люблю я. Если Господь Бог исполнит мои желания, то до скончания века свое Небо я проведу на земле. Да, свое Небо я хочу провести, делая добро на земле... Я вернусь... Я спущусь...”

Ее дерзновение не знает границ: “Господу Богу придется исполнять все мои желания на Небе, потому что я никогда не следовала желаниям своей воли на земле”. Сестре Марии от Святой Троицы она, рассмеявшись, поведала, что от предчувствия будущего у нее кружится голова: “Другая могла бы принять меня за сумасшедшую или за большую гордячку!” Но она продолжает жить в совершенной бедности, “с пустыми руками”. “У меня ничего не задерживается в руках. Все, что у меня есть, все, что я заслужила, это — для Церкви и для людей. Если я доживу до восьмидесяти лет, то все равно останусь такой же бедной”.

Каким радостным был праздник Божией Матери горы Кармель, который отмечали 16 июля! Недавно рукоположенный в священники аббат Труд принес сестре Терезе Святые Дары. Едва сдерживая рыдания, двоюродная сестра Мария спела евхаристический стих, сочиненный Терезой, которая выразила немалое удивление, что еще может писать стихи, но более всего тому, что еще жива. Пользуясь этим, она пишет прощальные письма.

Отцу Руллану: “Брат мой, я чувствую, что буду намного вам полезней на Небе, чем на земле, и с радостью сообщаю вам о моем скором отбытии в благословенный град”. Геренам: “С Богом, дорогие мои родные, лишь на Небе я смогу выразить вам свою признательность, хотя и здесь мой карандаш будет передавать вам ее”. Леони: “С Богом, дорогая моя сестра, я хотела бы, чтобы мысль о моем восхождении на Небо наполнила тебя ликованием, потому что я смогу любить тебя еще больше”. Она совершенно уверена, что в конце концов ее сестра поступит в монастырь Навещания в Кане и останется в нем. Об этом она сказала сестре Марии от Святого Сердца.

Но для Мориса Белльера Тереза делает исключение: он будет получать письма, пока у нее есть силы. Она напишет ему еще три письма дрожащим в руке карандашом. В это время молодой семинарист проводит каникулы в Лангрюне и сильно унывает от перспективы потерять сестру. Она знает, что нужна ему, и старается его подбодрить: “Я вижу ясно, как никогда, что ваша душа сродни моей, ибо она призвана вознестись к Богу на лифте любви, а не карабкаться по крутой лестнице страха... Вы совершенно меня не знаете, если опасаетесь, что откровенный рассказ о ваших недостатках неблаготворно отразится на моем добром отношении к вам!.. Вы просто не имеете права идти на Небо иным путем, чем путь вашей бедной сестрички”.

С пятницы 30 июля у нее начинается постоянное кровохарканье; она задыхается, и ей дают подышать эфиром. Доктор Корниер считает, что эту ночь она не переживет. В шесть часов вечера каноник Мопа наконец-то разрешает соборование и предсмертное причастие. В соседней комнате сестры-ризничии подготавливают свечи, освященную воду и специальную циновку для могилы. Через приоткрытую дверь Терезе видны эти приготовления. “Посмотрите-ка на эту свечку, когда Вор заберет меня, ее вложат в мою руку, но не надо давать мне подсвечник, он слишком уродлив”. Она не боится черного юмора.

И снова болезнь разочаровывает: на следующий день она чувствует себя лучше. “Когда же я умру?” Вокруг ее постели постоянно ведутся споры о том, сколько дней осталось ей жить; она вмешивается: “Больной это лучше знать! А я чувствую, что я здесь еще надолго”.

И правда, вопреки всем ожиданиям, с 6-го по 15 августа ее состояние остается неизменным. Доктор Корниер уезжает в отпуск.

В долгие часы неподвижного одиночества, в тиши больничной палаты ей вспоминается вся ее жизнь: детство, ее борьба, девять лет кармелитской жизни. В июле она говорила: “Увы, как мало я прожила! Жизнь всегда казалась мне слишком короткой. Мне кажется, что детство было вчера”. Но она живет настоящим, “только для сегодня”.

Тереза ужасно боится “притворства”. Не имеет значения, что подумают о ней кармелитки или доктор. Несмотря на намеки матери Агнессы, она не говорит ничего поучительного доктору Корниеру. Даже матушка не вполне понимает больную. “Я сказала ей, что она, наверное, много сражалась, чтобы достигнуть совершенства”. — “Нет, это совсем не то!”

На протяжении двухсот дней болезни она не расстается с распятием и, не отрываясь, смотрит на Иисуса. Она часто целует Его “прямо в лицо”, а не в ноги, как это принято. “Наш Господь умер на Кресте в страшных мучениях, но это — самая прекрасная смерть от любви. Только на нее и нужно ориентироваться... Умереть от любви не значит умирать, пребывая в восторге (как представляли это сестры). Уверяю вас, мне кажется, это именно то, что я испытываю”.

В последних беседах заметно ненавязчивое уподобление ее страданий страданиям Иисуса Христа. Когда у нее болит плечо, она вспоминает несение креста. Три сестры уснули около постели больной. Когда они проснулись, она показала пальцем: “Петр, Иаков и Иоанн!”

Она лишена причастия? Какое это имеет значение! Она сама стала хостией. “Я часто размышляю над словами святого Игнатия Антиохийского; нужно и мне тоже быть перемолотой страданиями так, чтобы я стала божественной пшеницей”.

Наконец-то произнесено это постыдное слово — “табу” того времени. Скорее всего, доктор Корниер хотел его избежать. Еще 8 июля сестра Мария от Евхаристии писала родителям: “Это не туберкулез, а очень сильное воспаление легких”. Но ее родственник со свойственной ему откровенностью сказал правду.

Болезнь охватила весь организм, включая кишечник. В конце августа страдания достигли апогея. Тереза задыхается, тяжело и прерывисто дышит, функции организма расстроены. “От этого можно сойти с ума... У младенца больше нет сил”.

Великие страдания закончились 27 августа после полудня; остался жар (у нее никогда не мерили температуру), жажда и особенно удушье — она дышит половиной левого легкого.

Чтобы она могла видеть цветущий сад, ее кровать выдвигают на центр больничной палаты. Теперь окно находится слева от нее, а напротив — статуя улыбающейся Богородицы, которая видна ей в обрамлении постельного полога. “Смотри-ка! Она стережет меня!” Тереза удивляется, что при всей ее любви к Деве Марии, она всегда с большим трудом читала розарий.

В те дни, когда болезнь временно отступила, мать Агнесса много записывает из сказанного больной. Это короткие отрывистые фразы. Тереза по-прежнему владеет собой, следит за словами и жестами. Она все время шутит, чтобы развеселить сестер. Дойдя до конца, когда “внешний наш человек тлеет, а внутренний со дня на день обновляется” (2 Кор 4,16), сестра Тереза предстает умиротворенной, свободной и счастливой. Окружающие удивляются: “Что вы сделали для того, чтобы дойти до такого неизменного мира, ставшего вашим уделом?” — “Я забыла о себе и постаралась больше ни в чем не искать себя”.

30 августа на больничной кровати ее везут по внутренней галерее до отрытых дверей церкви: в последний раз она поклоняется Святым Дарам. Ради Господа Иисуса она обрывает лепестки роз и осыпает ими свое распятие. В это время сестра Женевьева фотографирует Терезу. 14 сентября, опять обрывая лепестки роз, она скажет: “Сестрички, собирайте же эти лепестки, позже они послужат вам, чтобы приносить радость... Не потеряйте ни одного...” Это одно из ее редких пророчеств.

Тетя Герен старается удовлетворить все желания больной, которая сама немало удивлена ими: ей хочется жареного мяса, пюре, пирога с яблоками, шоколадного эклера. “Я всегда ела, как мученица, но сейчас я проглотила бы все. Мне кажется, что я умираю от голода”.

Она говорит все реже и реже. “Все сказано”. Ее взгляд часто устремлен в сад: на грушевом дереве, которое растет рядом с окном, она насчитала девять груш. “Я очень люблю цветы: розы, особенно красные, и красивые розовые маргаритки”. Или: “Смотрите, вы видите эту черную дыру (под каштанами, недалеко от кладбища), где уже ничего не видно. В такой же, как эта, дыре я нахожусь душой и телом. Ох, какой мрак! Но я мирно пребываю в нем”.

Вернувшись из отпуска, доктор Корниер нашел ее сильно исхудавшей и изможденной (она с трудом могла осенить себя крестом). Он только произнес: “Ей осталось жить дней пятнадцать”. На этот раз он не ошибся.

Теперь с ней происходит то, чего она опасалась: дыхание становится все короче и короче. “Матушка! Мне не хватает земного воздуха, когда же Господь Бог даст мне небесного?” Ее преследует мысль, что она задохнется. “Никак я не научусь умирать”.

29 сентября в среду утром она страшно хрипит. Все монахини собрались в больничной палате и почти целый час читали на латыни молитвы об умирающих. Затем настоятельница отослала сестер, а больной перевели только что прочитанное. В полдень она спросила у матери Марии де Гонзаг: “Матушка, это агония? Что мне сделать, чтобы умереть? Никак я не научусь умирать”. После посещения доктора: “Матушка, так это — сегодня?” — “Да, моя девочка”... — “Я больше не могу! Молитесь за меня! Иисус! Мария!.. Да, я хочу, я очень хочу... Матушка! Как это раздражает!”

Вечером, чтобы исповедать ее, пришел тяжело больной аббат Фокон. Выходя из больничной палаты, он признался: “Какая прекрасная душа! Она кажется утвержденной в благодати”.

Следующей ночью в первый раз настоятельница поручает сестре Марии от Святого Сердца и сестре Женевьеве дежурить рядом с постелью их умирающей сестры. Они поочередно сменяют друг друга. Мать Агнесса ночует в соседней келье. Для Терезы это страшная ночь, полная кошмаров. Она молится Деве Марии. Наступает хмурое и дождливое утро, три сестры Мартен не отходят от больной даже на время мессы. Она говорит им: “Это чистая агония, без малейшей примеси утешения”.

Целый день она задыхается, но, всем на удивление, очень подвижна и даже садится в постели, чего давно уже не могла сделать. “Смотрите, сколько сил у меня сегодня! — говорит она. — Нет, я не умру! Я здесь еще на месяцы, а может быть, и на годы!”

Мать Агнесса записывает каждое ее высказывание, звучащее в перерывах между частыми вздохами. “Если б вы знали, что такое задыхаться!.. Боже мой, сжалься над Своей бедной девочкой!.. Сжалься!”

Матери Марии де Гонзаг: “Матушка, уверяю вас, чаша наполнена до самого края!.. Но Господь, конечно, не оставит меня... Он никогда не оставлял меня”.

Во второй половине дня, после вечерни, мать Мария де Гонзаг кладет на колени умирающей образ Божией Матери горы Кармель. “Матушка, представьте меня поскорей Деве Марии... у младенца больше нет сил... получше готовьте меня к смерти”. Ей отвечают, что она готова. “Да, мне кажется, что я всегда искала только истину; да, я поняла, что такое смирение сердца... Мне кажется, что я смиренна”.

“Все, что я написала о моем желании страдать, о как же это верно!.. И я не раскаиваюсь, что предала себя в жертву любви. О нет, я не раскаиваюсь в этом, напротив!”

Сестра Мария от Святого Сердца настолько потрясена предсмертным борением крестницы, что никак не может решиться войти в больничную палату. А мать Агнесса поднимается на второй этаж помолиться перед статуей Святого Сердца Иисуса, чтобы в последние минуты ее сестра не впала в отчаяние.

В пять часов вечера колокол поспешно созывает монахинь в больничную палату. Умирающая встречает сестер улыбкой. Она крепко держит в руках распятие. Ее грудь раздирают страшные хрипы. Лицо сделалось багровым, руки — фиолетовыми, а ноги — ледяными; пот был настолько обильным, что пропитал матрас насквозь... Но время идет, и настоятельница отпускает монахинь.

Ее голова падает на подушку. Мать Мария де Гонзаг снова велит звонить в колокол; монахини поспешно возвращаются и встают на колени. Они видят, как лицо Терезы становится совершенно спокойным, взгляд замирает чуть выше статуи улыбающейся Богородицы на время, нужное для прочтения Символа веры. Затем она, обессилев, закрывает глаза и улыбается. В это мгновение Тереза была необыкновенно красива и выглядела, как совсем юная девушка. Было около двадцати минут восьмого вечера.

В слезах сестра Женевьева стремительно вышла во внутреннюю галерею. Шел дождь. “Хоть бы звезды были на небе!” — сказала она себе. Через несколько минут облака развеялись, и на абсолютно чистом небе засияли звезды. Эту внезапную перемену заметили также возвращающиеся домой Герены, которые во время агонии племянницы молились в церкви Кармеля. Сестра-привратница передала им записку матери Агнессы: “Дорогие мои родные, дорогая Леони, наш ангел улетел на небо. Около семи часов вечера она испустила последний вздох, прижав распятие к сердцу и сказав: “О, я люблю Тебя!” Она устремила свой взгляд на Небо. Что она там увидела?!”

На прощальной открытке, врученной сестрам в июне, сестра Тереза от Младенца Иисуса написала: “Я вижу то, во что верила. Я обладаю тем, на что надеялась. Я соединилась с Тем, Кого любила всеми своими силами”.

На следующий день, в пятницу, тело сестры Терезы вынесли в церковь Кармеля. Еще в больничной палате сестра Женевьева сфотографировала ее. Вплоть до вечера воскресенья, согласно традиции, Мартены, Герены, Ля Неели, Моделонды, друзья, священники и просто верующие молились и подходили друг за другом к телу, чтобы прикоснуться к нему четками или образками.

Похороны были назначены на понедельник 4 октября, на девять часов утра.

В понедельник 4 октября запряженный двумя лошадьми катафалк медленно поднимался по косогору, ведущему к городскому кладбищу, которое располагалось за холмом, возвышающимся над долиной Орбикета.

Во главе траурной процессии шла Леони Мартен вместе с Геренами, Ля Неелями и горсткой друзей. “Весьма небольшой” кортеж. Дядя Исидор, прикованный к постели подагрой, не смог участвовать в похоронах племянницы. Никогда ему не приходило в голову, что Тереза первой займет купленный им для Кармеля участок на кладбище.

На следующий день кармелитки убирают больничную палату, сжигают циновку и веревочные сандалии. Сестра Мария от Святого Сердца хотела оставить их, но сестра Марта запротестовала: “Не сохраните же вы эту гадость!” Это и правда было отрепье.

Монастырская жизнь потихоньку входила в свой размеренный ритм, основанный на молитве, работе и упражнениях в послушании. На мгновение нарушенное спокойствие вернулось в Кармель Лизье, ибо в подобных местах “жизнь или смерть кармелитки почти не отражаются на распорядке работ и богослужениях”...

Так завершается история Терезы Мартен.

И начинается удивительная история ее посмертной жизни. Не может быть и речи о том, чтобы описать ее здесь: для этого потребуется вторая книга. Приведем только некоторые факты и даты.

Сестру Терезу от Младенца Иисуса и Святого Лика любили и ценили не только ее родные, но и многие кармелитки, несмотря на сдержанное отношение со стороны некоторых. После ее смерти кое-кто, вероятно, присоединился бы к мнению приехавшей из Сайгона сестры Анны от Святого Сердца, которая до отъезда в Индокитай прожила семь лет вместе с Терезой: “Я ничего не могу сказать о ней; она была очень милой, скромной и незаметной; я не могла и подумать, что она — святая”.

И тем не менее история этой короткой жизни потрясет весь мир.

Дерево познается по плодам. И факты недавнего прошлого дают возможность удостовериться, что сестра Тереза жила не “лихорадочными сновидениями чахоточной больной”. После ее преждевременной смерти сделалось явным то, о чем она говорила и писала. Ее стойкость в повседневной жизни, затем в страдании, и, наконец, ее посмертная жизнь подтвердили истинность пути доверия и любви.

Мать Агнесса сдержала свое слово. И все-таки произошло нечто совершенно необычное: обещанный больной Терезе некрологический циркуляр оказался книгой в 475 страниц, напечатанной в издательстве Сен-Поль в Бар-ле-Дюк. 30 сентября 1898 года, ровно через год после смерти сестры Терезы, выходит в свет “История одной души”. Тираж — 2000 экземпляров, цена — 4 франка.

Мать Мария де Гонзаг потребовала, чтобы все рукописи были посвящены ей, что повлекло за собой немало исправлений. По поручению настоятельницы мать Агнесса разбила на главы воспоминания своей сестры и исправила то, что ей казалось неправильным в “черновиках” юной девушки. Прирожденный корректор, она без угрызений совести использовала полномочия, данные ей больной Терезой. Так в Бюиссоне Полина исправляла школьные задания своей младшей сестры. Теперь она практически заново переписала ее автобиографию.

Отец Годефруа Мадлен, настоятель монастыря в Мондее, перечитал эти работы с карандашом в руке, одобрил их и представил монсеньору Югонену, чтобы тот разрешил публикацию. 7 марта 1898 года, незадолго до своей смерти, монсеньо согласился, правда, без особого энтузиазма. Все расходы, связанные с этим изданием, взял на себя дядя Герен.

Книгу получили все кармелитские монастыри во Франции, а также некоторые священнослужители. Не был забыт и брат Симеон в Риме. Только два или три монастыря были сдержанны в своих оценках: “Наверное, возраст и опыт изменили бы взгляд этой юной сестры на совершенство”. Но многие епископы и настоятели монашеских орденов (трапписты, кармелиты, эдисты) писали в Кармель, выражая свое восхищение.

Иногда говорили и даже писали, что такое поразительно быстрое распространение книги было делом рук сестер Мартен, сумевших выигрышно преподнести сочинения своей младшей сестры. Это объяснение не выдерживает критики. Кармелитки первыми были ошеломлены таким массовым увлечением. Однажды мать Агнесса сказала своей кузине Жанне Ля Неель: “Боже мой, ну и дела на старости лет! Никогда бы я не могла подумать и о сотой доле этого вселенского пожара, когда в 1898 году робко высекла первую искру...” Следует, однако, признать, что они проявили изрядную долю реализма и организаторских способностей, выполнив немалую работу далеко не обычного порядка. Для другого кармелитского монастыря такой ураган мог бы обернуться катастрофой!

Типичная схема распространения книги была, скорее всего, такой: кто-то читает “Историю одной души”, книга поражает его, а порою меняет. Он начинает молиться “сестричке Терезе”, и молитва его оказывается услышанной. Он пишет в Лизье в Кармель и просит что-нибудь на память, потом совершает паломничество на могилу юной кармелитки. Затем он делится своими впечатлениями с другими и дает почитать книгу. Читатели, в свою очередь, оказываются услышанными, просят что-нибудь на память и т. д. Таким образом, искра постепенно передается от одного к другому.

12 февраля 1899 года сестра Мария от Евхаристии писала кузине Селине Поттье: “Все нам говорят об этом возлюбленном ангеле, который своими сочинениями сделал столько добра. Священники сравнивают ее со святой Терезой Авильской и говорят, что она открыла для людей совершенно новый путь — путь любви. Они все очень воодушевлены ею; и это не только здесь, вокруг нас, но и по всей Франции. Почти во всех проповедях они цитируют отрывки из ее рукописей. Даже среди мирян находятся такие, чья любовь к ней не ослабевает; они не перестают ею восторгаться, а ее рукописи становятся их настольной книгой”.

После того как были сделаны переводы, во всем мире стали умножаться обращения и физические исцеления. Иногда этим чудесам сопутствовало появление “сестрички” в коричневом монашеском одеянии.

Один молодой шотландский священник, отец Томас Ниммо Тейлор, рукоположенный в 1897 г., прочитал “The Little Flower of Jesus” (“Маленький цветочек Иисуса”). Совершенно покоренный юной французской кармелиткой, он приехал в 1903 году в Лизье, чтобы поговорить с матерью Марией де Гонзаг и сестрами Мартен. В разговоре он задал вопрос о возможной канонизации сестры Терезы. Настоятельница, рассмеявшись, ответила: “Сколько в таком случае кармелиток пришлось бы канонизировать?” Ни Леони, ни Герены, в свою очередь, не отнеслись серьезно к подобному предположению.

И все же... За дело берется пресса. 9 июля 1906 года знаменитый Франсуа Вейо рассказывает в “l’Univers” о том, что в Риме отец Прево занимается подготовкой процесса канонизации кармелитки из Лизье. 15 марта 1907 года Папа Пий Х в свою очередь выражает желание, чтобы Тереза была прославлена. На одной частной аудиенции он, предвосхищая будущее, называет ее “величайшей святой нашего времени”.

15 октября новый епископ Байе-Лизье, монс. Лемоннье (монс. Аметт был переведен в Париж), довольно осторожно призывает кармелиток писать воспоминания о сестре Терезе от Младенца Иисуса. Однако среди сестер нашлись такие, которые не ждали десять лет приглашения. Начиная с 1898 года в Кармеле тщательно сохраняли все, что касалось “маленькой святой”, как уже окрестил ее народ.

Жанне Ля Неель Тереза написала: “Я знаю, чтобы “делать святых”, Риму требуется немало времени”. Но для нее будут сокращены все сроки. Римская Курия, которая обычно не спешит, неожиданно делает исключение. “Нам надо поторопиться с прославлением маленькой святой, если мы не хотим, чтобы голос народа опередил нас”, — заявляет кардинал Вико, префект Конгрегации Обрядов. В январе 1909 года римский кармелит отец Родриго и монсеньор де Тейль назначаются соответственно просителем и вице-просителем в Первом процессе канонизации. Прямо перед открытием процесса среди сотен сообщений о чудесах, присылаемых в Лизье, было одно, наделавшее много шума: сестра Тереза явилась настоятельнице кармелитского монастыря в Галлиполи (Италия) и сказала: “Мой путь правильный, я не ошиблась, когда последовала по нему”.

3 августа 1910 года, всего лишь через 13 лет после смерти сестры Терезы, начался процесс по причислению ее к лику блаженных. Тридцать семь свидетелей на ста девяти сессиях дают показания о ее жизни, среди них девять кармелиток, которые жили вместе с ней.

6 сентября 1910 года на кладбище Лизье в присутствии монсеньора Лемоннье и нескольких сотен человек было эксгумировано ее тело. Доктора Франсуа Ля Неель и Корниер зафиксировали состояние останков; затем тело поместили в свинцовый гроб и перенесли в другой склеп.

10 июня 1914 года Папа Пий Х утверждает начало рассмотрения прошения о канонизации и заявляет: “Надлежит как можно быстрее рассмотреть прошение о причислении сестры Терезы к лику блаженных”.

Первая мировая война задержала Второй процесс канонизации, который открылся в Байе 17 марта 1915 года под председательством нового Папы Бенедикта XV.

Но если на период военных действий связь с Римом осложнилась, то молва о сестре Терезе постоянно росла и дошла до окопов, в том числе германских. Единственная “краткая” антология заступничества кармелитки с 1914-го по 1918 год состоит из 592 страниц разных свидетельств. К 1915 году Кармель распространил уже 211515 экземпляров “Истории одной души”, 710000 “Краткой биографии” и 110000 “Дождей из роз”.

30 октября 1917 года в кафедральном соборе Байе после девяносто одной сессии закончился Второй процесс канонизации. Бенедикт XV устранил пятидесятилетнюю отсрочку, необходимую по правилам канонизации. 14 августа 1921 года он обнародовал декрет о добродетельном подвижничестве сестры Терезы от Младенца Иисуса.

Сменивший его Папа Пий XI сделал ее “звездой своего папства”: ее портрет и частица мощей постоянно находились в его кабинете. После подробного исследования двух чудес, выбранных наугад из сотен, Папа провозглашает сестру Терезу от Младенца Иисуса причисленной к лику блаженных. Это происходит в соборе святого Петра в Риме 29 апреля 1923 года. В ней он видит “Слово Божие”, обращенное к нашему времени.

17 мая 1925 года в том же соборе в присутствии 50 тысяч человек (500 тысяч толпятся на площади святого Петра), тридцати трех кардиналов и двухсот пятидесяти епископов Папа Пий XI причисляет маленькую Терезу Мартен к лику святых. Через два года он провозгласит ее “главной покровительницей миссий во всем мире, равной по достоинству святому Франциску Ксаверию”. Потрясающий парадокс: монахиня, с пятнадцатилетнего возраста не покидавшая свою обитель, поставлена на одну ступень с испанским иезуитом, который пожертвовал своей жизнью в далеком Китае.

Незадолго до освобождения Франции (3 мая 1944 года) Папа Пий XII, который в 1937 году в качестве легата приезжал на освящение собора в Лизье, провозгласил Терезу “второй покровительницей Франции, равной по достоинству святой Жанне д’Арк”. Так соединились две сестры. А через месяц Лизье загорелся под огнем высадившегося десанта, и семинаристы Французской миссии гасили пламя, которое уже подбиралось к подвальной лестнице Кармеля. Пожар, охвативший весь город, обошел стороной лишь монастырь.

Заметно увеличивается количество биографий святой Терезы и посвященных ей работ, изданных на разных языках. С 1898-го по 1947 год насчитывается уже 865 сочинений. Все более насущной становится потребность в подлинных рукописях “Истории одной души”. 28 июля 1951 года умирает девяностолетняя мать Агнесса. По распоряжению Папы Пия XII кармелитский священник, отец Франсуа от Святой Марии, публикует наконец “Автобиографические рукописи” факсимильным изданием. Затем выходит альбом с фотографиями, воссоздающий истинное “лицо Терезы из Лизье” (1961 год). Только теперь стало ясно, что нет никакой связи между безвкусными открытками, которые в начале века в изобилии распространялись в Лизье, и настоящими фотографиями, сделанными Селиной, последней из сестер Мартен, скончавшейся 25 февраля 1959 года в возрасте девяноста лет.

Какая необыкновенная судьба была у этой семьи! Всю жизнь сестры размышляли о невероятной метаморфозе, которая превратила “самую младшую” из них во вселенскую святую. В 1939 году сестра Мария от Святого Сердца с удивлением сказала: “Недавно я посмотрела на собор и подумала о маме: когда она приезжала в Лизье, тетя всегда водила ее на кладбище. Это было красивое место, и потом там был похоронен кто-то из родственников. Мама любила туда ходить. Если бы тогда ей сказали: “Видите этот красивый холм, на котором мы находимся? Так вот, через пятьдесят лет здесь поднимется прекрасный собор, который будет выстроен в честь вашей маленькой Терезы”. Бедная мамочка! Она бы сказала: “Не сходите с ума!” — и, конечно же, никогда бы в это не поверила, она, изведавшая столько лишений!”

Теперь младшая Мартен навсегда покинула свою семью и стала “ребенком, любимым во всем мире” (Пий XI) и принадлежащим всему миру: ее имя носят 1700 церквей.

Начиная с 1971 года выходят в свет ее письма, стихи и последние беседы, записанные сестрами. Столетие со дня рождения святой (1973) придает еще больший размах работам, посвященным маленькой Терезе. С 1973-го по 1976 год римскими кармелитами были опубликованы неизвестные доселе материалы двух процессов канонизации.

Действительно, препятствия и страдания, встреченные на пути, могли бы раздавить любую, но только не Терезу Мартен с ее жизненной силой и безумной любовью. Она пережила личный опыт спасения. В эпоху мертвящего янсенизма, когда ограниченный морализм сводил образ Бога к образу сурового и непреклонного судьи, она указала путь к евангельскому источнику. Бог — Отец Иисуса. Он послал Сына Своего Единородного в этот мир ради грешников, бедняков и всех малых. Такого Бога она решается называть “Папа”, интуитивно повторяя изначальное “Авва” Иисуса.

Можно не сомневаться, что после св. Екатерины Сиенской (XIV век) и св. Терезы Авильской (XVI век) Тереза из Лизье будет провозглашена Учителем Церкви.

Ее мысли, которые она никогда не стремилась систематизировать, приводили в изумление таких людей, как Бергсон, Життон, Море, Мунье, Тибон... а также таких разных политиков, как Марк Санье и Шарль Морра... Она очаровывала многих писателей, весьма разных по жанру: Поля Клоделя, Анри Геона, Жоржа Бернаноса, Люси Деларю-Мардрю, Жозефа Малега, Эдуарда Эстонье, Джовани Папини, Рене Швоба, Иду Геррес, Джона Ву, Максанса Ван дер Меерша, Жильберта Сесброна, Станисласа Фюме, Джулиана Грина, Мориса Клавеля... До смешного короткий список, который легко можно было бы продолжить, включив в него представителей всех пяти частей света.

И наконец, кто сможет рассказать о тайном зове и счастливом освобождении, которые она произвела в сердцах бедняков, малых, безответных (ее любимых друзей), когда открыла, что евангельская святость им тоже доступна! Ее жизнь показала, что ничто не может отлучить человека от милосердной любви: ни душевные недостатки, ни неврозы, ни катастрофическая наследственность, ни всевозможные болезни... Своим “влюбленным дерзновением” и “гениальной отвагой” (Молинье) она прогнала страх. Простая будничная жизнь стала местом возможной святости. “Здесь будут вещи на любой вкус, за исключением любителей необычайного”. Она молилась о многих, о легионах “малых душ”, подобных тем, которые приходили к Господу на берегу Тивериадского озера. И ее молитва была услышана.

Каждый год Лизье посещает более миллиона паломников и туристов всех возрастов и национальностей, людей разного социального положения. В церкви Кармеля и в Бюиссоне стоят рядом: рабочий и адвокат, японский ученый и проститутка с площади Пигаль, мусульманин из Северной Африки и бельгийский миссионер, семья французских крестьян и южно-американский богослов, немецкие паломники и канадские монахини... “Франциск Ассизский и маленькая Тереза — единственные западные святые послераскольного периода, которых почитают христиане России”, — заявил Оливье Клеман, высказывая мнение православного.

Однажды сестру Терезу спросили: “Как называть вас после смерти?” — “Зовите меня “Терезочкой”” — ответила она. Теперь “Терезочка”, “The little Flower”, “Teresinha”, “Teresita” повсюду окружена друзьями. Многие говорят: “Она здесь, она совсем рядом с нами...”

Сокровенная связь между каждым из них и маленькой Терезой навсегда останется тайной. Именно в этом и состоит посмертная история святой из Лизье — история, которая не поддается никаким исследованиям, никакой статистике.

Тайна ее личности ускользает от нас, несмотря на все попытки ее постигнуть. И, может быть, к лучшему?

С неба святости упала звезда и, прожив с быстротой молнии короткую земную жизнь, достигла умудренности старцев, сохранив навсегда свою молодость. Папа Иоанн-Павел II сказал в Лизье: “Святые никогда не стареют. Они никогда не становятся героями прошлого, мужчинами и женщинами “вчерашнего дня”. Напротив: они всегда — мужчины и женщины “дня завтрашнего”, люди евангельского будущего Церкви и человечества, свидетели “будущего века””.

Затем Иоанн-Павел II выразил желание помолиться в больничной палате, где после страшных страданий скончалась сестра Тереза. Монахиням разных конгрегаций, собравшимся в церкви Кармеля, он сказал: “Насыщенность и сияние вашей сокровенной жизни в Боге должны стать предметом изучения для наших современников, которые так часто пытаются найти смысл собственной жизни”.

Эти несколько страниц о посмертной жизни кармелитки из Лизье вкратце описывают восемьдесят пять лет истории и далеко неполно иллюстрируют “насыщенность и сияние ее сокровенной жизни в Боге”.

Это сияние продолжается и будет продолжаться.

“Да, свое Небо я хочу провести, делая добро на земле... Я не смогу отдохнуть до тех пор, пока будут люди, нуждающиеся в спасении... Но когда Ангел проречет: “Времени уже нет!” — вот тогда я отдохну...”

Я очень люблю святую Терезу из Лизье, потому что она упростила многое: она убрала высшую математику из наших взаимоотношений с Богом... Во внутренней жизни она вернула Святому Духу то место, которое у Него отобрали духовные руководители.

Святая Тереза из Лизье — моя покровительница. Кусты белых роз, которые я посадил перед ее статуей в саду, цветут почти круглый год.

Коптский монастырь Вади Натрум был основан Маттой эль Маскином около двадцати пяти лет назад. Матта эль Маскин был египтянином из православных коптов и учился аптекарскому делу. В юности он почувствовал в себе призвание к монашеству. Он ушел в пустыню Верхнего Египта и начал вести отшельнический образ жизни по примеру святого Макария, одного из Отцов коптского монашества. Сочинения святой Терезы от Младенца Иисуса, переведенные на арабский в 1964 году, глубоко потрясли Матту эль Маскина и стали основополагающим правилом для него и для братии. Теперь это — основа обновления для Вади Натрум.

Наступил 1975 год. Ничего полезного я не достиг, но потерял надежду на хоть какие-нибудь перемены в этом и так слишком сложном мире. У родителей невесты я случайно наткнулся на автобиографию Терезы Мартен. Это стало настоящим откровением, потрясающим открытием Евангелия, прочитанного требовательным голосом ребенка. На протяжении восьми дней я чувствовал себя измотанным и подавленным. Потом я попробовал молиться, как нищий — ведь им я и был в этой области. Я обрел Бога и надежду в действии, когда она движима любовью. Моя жизнь целиком изменилась.

Я хотел бы сказать тебе несколько слов, потому что сейчас сижу в тюрьме и очень много думаю о тебе. Я здесь ненадолго, это не очень серьезно. Недавно я приезжал к тебе вместе с женой и, как только смогу, опять приеду к тебе с моим четырехмесячным сыном. Кстати, у меня на шее вместе с крестом висит твоя медалька. Я выхожу из тюрьмы 24 марта. Я нарисую тебе картинку, которая, надеюсь, порадует тебя. Святая Тереза, я прощаюсь с тобой и крепко тебя целую, а также моего сына и жену.

Мне было семнадцать лет, когда я прочитал твою автобиографию. Она подействовала на меня, словно удар молнии. Ты назвала ее “Весенняя история о маленьком белом цветке”, но она показалась мне историей стального стержня из-за той силы воли, отваги и решительности, которая была в тебе. Когда ты избрала путь полного предания себя Богу, ничто не смогло тебя остановить: ни болезнь, ни препятствия, ни тучи, ни темная ночь.